Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.

1987-й

 В Перестройке 1987-2000

 

Книгу «В Перестройке 1987-2000» в электронном или печатном виде можно купить в российском издательстве Ридеро https://beta.ridero.ru/#!/book/5709437a097fc80500396124/view

 «Как мы Перестройка-вались» - мои записки с 1987 по 2000-й годы.
В них - отношение нашей семьи к происходившему в те годы и, возможно, видя всё слишком близко, мы не всегда делали правильные выводы, но то были наши ошибки, наше восприятие и, возможно, кому-то будет интересно об этом прочитать.
 
ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМОЙ  
 2010-й
В восемьдесят седьмом году шёл второй год, как генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев ездил по России, в другие страны, и нам было интересно слышать его живую речь, видеть улыбчивое лицо, несравнимое с теми напряженными, изношенными масками, что виделись чуть раньше на экране телевизора.
Да, он был тогда для нас тем самым светом, что - «в конце тоннеля».  
 
1987-й
Летучка... У моего начальника Афронова лицо красное, напряжённое, - видать только что получил нагоняй из Обкома:  
- Зачем надо было в эфире упоминать Качанову о загрязнении Десны и мусорных кучах города?
И зло смотрит на меня, режиссера, потому, что автора на летучке нет.      
- Ну и что? - смотрю и я на него, - Горбачев призывает…       
- Горбачев в Москве, - прерывает, - а мы – здесь.  
И отмечает лучшей передачу недели, в которой поэтесса и редактор молодежных передач Ницкая спрашивает у пятилетней девочки:
- Ты рада, что твоя мама - делегат Областной партийной конференции?
О-о!..
Отмечают и очерк «Сто пятьдесят лет фабрике имени Коминтерна» за находку режиссера, - она вставила эпизод из фильма тридцатых годов: актриса идет по цеху и поет: «В буднях великих строек...»
- Хорошо-о! – хвалит начальник.
А я… а во мне опять: потерянные годы на этом телевидении.
И слезы – вот-вот...
 
Закрытый показ фильма – только «для узкой общественности»! - Тенгиза Абуладзе «Покаяние», но вначале - лектор:
- Варлам - где-то Берия, где-то Сталин. Его усы...
Думал: не поймем? 
Есть отличные эпизоды: очная ставка Сандро и Михаила; Немезида, которую гэбист тащит в кусты; обезумевший от пыток Михаил с его ответом следователю: да, он шпион и ему было дано задание прорыть тоннель от Бомбея до Лондона; сон Нины: они с Сандро бегут по улицам, по полю и всюду за ними на машине - хохочущий, наглый, побеждающий Варлам; и снова - они, но уже зарытые в землю… и только их еще живые головы - на вспаханной земле, и обреченные взгляды.
 
После пятичасовой записи спектакля вымоталась - до чертиков!
Стою на остановке, жую яблоко, - мой оператор Саша Федоров принес аж целый мешочек из своего сада, - а тут подходит мужичок лет тридцати пяти в курточке, в шляпе, в очках и словно заморенный, - мелкое, худое, напряженное личико.
- Дайте яблочка, - смотрит хмуро. - Ничего еще не ел сегодня.
Когда вошла в троллейбус, подумалось: «Хотя бы не подсел!», но как раз рядом и сел.
И сразу заговорил: он - экскаваторщик шестого разряда, проработал на Севере двенадцать лет, хорошо зарабатывал, но вот потянуло на родину:
 - Человек должен домой возвращаться... просто обязан, – хрустит яблоком в паузах и все рассказывает и рассказывает: сменил здесь много мест работы, а сейчас опять: - Хоть уходи! По две недели ничего не делаю, а зарплата идет. А зачем мне эти деньги? Я же хочу честно: заработал - отдай положенное, а не заработал... - кусает яблоко, вяло жует. -  Но начальник говорит: «Не уходи. Хочешь, буду еще больше платить? Я ж на тебя положиться могу, ты, когда нужно, все хорошо сделаешь». - И вдруг повышает голос: - Сделаю, да. Умру, но сделаю, если обещал. - На нас оглядываются, и он неожиданно замолкает, смотрит в окно, а потом резко взмахивает рукой с искусанным яблоком: - Помощник мой ни-и-и черта не умеет! А получает семьдесят процентов от моего оклада. «Да не нужен он мне!» - говорю как-то начальнику. Нет, не убирает, по инструкции, видите ли, положено. - Снова замолкает, словно устал. Но опять: - Когда пришел к нему устраиваться, сказал: «Видишь тот экскаватор? Отремонтируешь – возьмем». Ну, я и отремонтировал. Без всякой помощи, - говорит опять громко, с нарастающей болью и на нас снова посматривают, а он, словно не замечая этого, громко возмущается: - Ни столовой рядом, ни обедов не привозят. Как собаки! – И вдруг бьет себя кулаком по колену: - Девчонка-контролер весь день на холоде работает! – Смотрю на его руки: они в царапинах, мозолях, большой палец сбит, остальные скрючены, как в судороге. - Думаешь, грязные? - замечает. - Да нет, вообще не отмываются. - И продолжает: - Так вот... Девчонка эта целыми днями на холоде и сегодня аж посинела вся. А у нее, между прочим, через два дня свадьба. Свадьба у нее! - выкрикивает с болью. - Ведь простудиться может на всю жизнь! А он... - закашливается, молчит с минуту, а потом негромко продолжает: - А он не может ей даже будочку поставить возле ворот, чтоб теплей было и только все: «Давай, давай»! - Опускает голову, с минуту сидит, покусывая яблоко. - Ладно уж мне... Я двенадцать лет на Севере оттельпужил и сейчас на своем экскаваторе без окон работаю. Пальцы, думаешь, отчего не разгибаются? От холода. К рычагам приросли... Так вот, ладно – я, а ей за что все это? - снова выкрикивает и на нас опять оборачиваются. - Говорю сегодня начальнику: «Чтоб будку к зиме поставил! По-ста-вишь! Ты меня знаешь»! - Искусанное яблоко повисает у меня перед глазами, зажатое в кулаке, а потом медленно опускается вниз.
Но уже подъезжаем к моей остановке, надо выходить. Он замечает это, с сожалением поднимается:
- А на родину человек должен возвращаться, - словно закругляет свой рассказ. - Нельзя ему без родины, без родных, должен человек кого-то любить, кого-то ругать...
Выхожу из троллейбуса, оглядываюсь: через забрызганное стекло вижу улыбку… нет, гримасу на его маленьком, издерганном личике и взмах руки со скрюченными пальцами, искусанным яблоком…
 
По просьбе друга-художника Платон начал писать статью для «Рабочего» о том, что в Худфонде некоторые художники занимаются только тем, что  на «производстве» бюстов Ленина заколачивают большие деньги, а сегодня приходит мрачный:
- Получил щелчок по носу. - И рассказывает: - Попросил у секретаря Союза художников, чтобы подготовил данные о зарплатах, а он, дабы выиграть время, сказал, что этот список бухгалтерия сможет показать только через три дня. Хорошо, через три, так через три. Прихожу сегодня, а он: «Вот Вы в прошлый раз предъявили мне свое журналистское удостоверение, а сегодня я Вам – своё». И показывает книжечку члена Обкома партии. «Я знаю об этом», - отвечаю, а он опять: «А раз знаете, то я бы посоветовал вам вначале выяснить свои отношения с редакцией», мол, станет ли она печатать статью? Какая сволочь! 
Но все же сел дописывать ее и теперь думает послать, если «Рабочий» не напечатает, в центральные газеты, а назовёт ее «Под башмаком у корысти».
 
Сегодня ровно год, как обрушилось на нас это бедствие – авария на Чернобыльской атомной электростанции. Помню, как несколько дней спустя, машина нашего собкора, попала под сильный дождь, когда ехал он из облученной Красной горы. Проверили ее дозиметром на посту, а радиация превышает норму в двадцать раз. Помыли чем-то – вошла почти в норму, но после этого у Володи несколько дней кружилась голова и давило в висках. Да и меня все качало, быстро уставали нервы, и было одно желание: забиться в уголок, свернуться калачиком и лежать, лежать.
 
2010-й
Чернобыль...
Только спустя несколько дней сообщили нам тогда в программе «Время»: в радиусе тридцати километров от аварии все жители вывезены; восемнадцать человек - пожарники, которые тушили атомную станцию, - погибли от облучения, а тринадцать - в тяжелом состоянии.
Да, понемногу забываем об этой беде, а тогда... Тогда были напуганы и не знали: что можно есть, чего нельзя пить? И желтоватые пузыри на лужах после майских дождей казались зловещими.  Вот несколько моих записей тех дней:
 
1987-й
Приехали в Красную гору ученые из Ленинграда измерять радиоактивность, направились в близлежащие деревни и возвратились назад, - испугались, что очень высокая.
А рассказывала об этом Лида, наша проявщица, - у неё там сестра живёт.
И еще: возле Красной горы есть Крожановское болото, так над ним повисло радиоактивное облако и тамошние жители уверяют, что оно ночами светится.
Вчера Лида звонила сестре опять, - у той трое детей и меньшей девочке один год, - так рассказала ей та, что всем дают таблетки от радиации, а детей от них рвет; еще выдали людям робы, шляпы, постригли наголо и не советуют выходить на улицу, а беременным делают аборты даже и в пять месяцев; кое-кого вывезли оттуда, а оставшимся не рекомендуют есть зелень, ягоды, пить молоко, а коров велят сдавать на мясо.
Стараюсь, чтобы и мы не ели щавеля, зеленого лука, молока не пили, но разве убережешься от этой радиации? Зато часто едим салаты из морской капусты, - говорят, что она выводит какие-то нуклиды. Ну что ж, пусть выводит, тем более, что капуста эта дешевая.
 
И снова Лида пробовала позвонить в Красную гору, но не дозвонилась, - сказали, что там нет электричества. Врут, поди.
 
Достала дозиметр на пару дней и совала во все углы и даже в грибы, что собирали осенью, - вроде бы все нормально. А вот в Карачеве, в саду нашего знакомого Володи Рыжковского, у скамеек из гранита, на которых они так любят сидеть, вдруг так запикал, что едва успевали считать.
И барьерчик из мраморной крошки, что у автовокзала в Карачеве, на котором обычно все сидят в ожидании автобуса, тоже с тридцатью бэрами.
Ну, что ж, раз так любит радиация мрамор, сидеть на барьерчиках больше не будем.
 
И все же напечатали статью Платона о художниках в «Рабочем», но после летучки в газете пришел взвинченный:
- Не отметили ее... - блеснул очками, разделся. - У всех какое-то глухое недовольство вызвала. Почему? - Присел на стульчик у порога. – То ли вообще недовольны мной, то ли статья что-то в них задела?
- Да плюнь ты… на них, - посоветовала и уехала на работу.
Вечером возвращаюсь, а он все еще страдает:
- Как ужасно это наше одиночество! Если б не ты, так хоть удавись. - Уходит в ванную, отжимает белье, потом входит на кухню: - Ну что, идти с ними на контакт?
- Нет, не ходи, - улыбнулась, что б взбодрить. - Лучше оставайся в своей одинокой башне, - и завариваю ему успокаивающий чай.
Но поможет ли?
 
Перестройка...
Ничего-то из нее не получится, пока будут живы обкомы и райкомы, пока не будет многопартийности, пока не будет хозрасчета на предприятиях и крестьяне не станут хозяевами земли.
А гласность...
В центральных газетах она с каждым днём « гласнее и гласнее», а у нас…
А-у, долгожданная! Где ты загулялась?
 
После напечатания статьи о художниках, звонят Платону читатели по несколько раз в день, ведет он с ними длинные беседы и я вижу: нравится это ему! 
А между тем секретарь по идеологии Обкома партии вызывал к себе зав. отделом «Рабочего» и беседовал с ним целых полтора часа!.. по поводу публикации Платона.
Но последствий пока не было.
 
Собрание художников.
Вначале Платон не хотел идти на него, но я посоветовала:
- Иди. Потому иди, что отсутствующий всегда виноват.
И шло собрание аж шесть часов. Кулешовский, зав. отделом культуры, сказал в выступлении, что статья Качанова пользы никакой не принесла, а только потешила обывателей, а Платон взъерошился:
- Так Вы что, против гласности? Пусть она будет где-то там, но не у нас?
А резолюцию приняли такую: статья в основном объективная… но художник Бенцель потом говорил Платону, что не ожидал такой резолюции, так как руководством накануне была подготовлена совсем другая, - осуждающая.
 
Лида радуется, когда захожу к ней в проявку, - видит, наверное, в этом поддержку себе, - ведь многие в Комитете похихикивают над ней, что верит в Бога, а она только улыбается им в ответ. А директор радиотелецентра намекнул ей как-то, чтобы помолилась за него, если помрет. Может, чувствует свою вину перед ней за то, что развел ее с мужем?
А дело было так: когда после смерти матери Лида вступила в секту баптистов, то он чуть ли не каждый день звонил начальнику ее мужа, чтобы тот через него повлиял на жену.
И «дозвонился». Муж, наконец, заявил Лиде: «Или Иисус, или я».
И она выбрала Христа.
 
Летучка. Вхожу.
- Ты обозревающая? – спрашивает Володя Анисимов.
- Нет, Володя. Сегодня я – подсудимая. 
Потому, что знаю: обозревает редактор Ирина Носова и будет мстить за то, что на прошлой летучке разбомбила ее просоветскую передачу.
И впрямь, уже говорит. И говорит медленно, зло:
- Очень жаль, что все три передачи были одного режиссера. Особенно плох был «Край родной», ведущий - Качанов. Ну... – и картинно вздыхает: - Не знаю, что и сказать... - делает наигранную паузу. - Я же вычеркнула целые абзацы из его сценария, а он оставил их! Да и вообще: он же ничего не понимает в живописи, а берется рассуждать...-
Ей поддакивает Ильина, «снабженец» нашего начальства продуктами и винами из обкомовского магазина, в котором работает ее мать, и сейчас сидит она рядом с председателем Комитета Корневым и все что-то нашептывает ему, зло поглядывая на меня, а когда Носова кончает, Валентин Андреевич вдруг итожит:
- Да, передача «Край родной» - прокол на нашем телевидении. Ее нельзя было давать в эфир. Ведь Качанов в ней говорил, что памятники надо ставить не героям гражданской войны Щорсам и Чапаевым, а таким, как купец Могилевцев, который, якобы, до революции для города строил дома и церкви.
Никто не перечит. И Корнев сворачивает летучку.
Иду на улицу. Чувствую, что никак не смогу справиться с лицом: горит, напряжено, - ну, прямо маска скорби! Хожу взад-вперед возле березок, пытаюсь успокоиться. Присаживаюсь, рассматриваю хлопочущих муравьев на асфальте: как шустро бегают туда-сюда, туда-сюда! А этот-то, этот... какое бревно тяжелое тащит!.. тяжело, поди...
Но слышу: зовут просматривать так раздразнивший их «Край родной». Вхожу в аппаратную. Целая комиссия слетелась! И уже прокрутили рулон с передачей до того места, где Платон говорит: «Зачем было взрывать холм на Набережной? Ведь на нем стояла старинная часовня, монастырь, который можно было приспособить под музей».
Нашли еще один криминал!.. И взрываюсь:
- Да только за одно это можно было бы отметить передачу, а не ругать!  Журналист набрался смелости сказать об этом преступлении, а вы... - уже кричу, обернувшись к Носовой, которая стоит у двери, дымя сигаретой. - Сами-то привыкли болтать в эфире о чёрт-те-чём!
- Как это о чёрт-те-чём? - выкатывает глаза. - Вы думаете, что говорите? – и краснеет от возмущения.
Нет, ничего больше не отвечу ей и, повернувшись, выйду.
Поднимусь в другую аппаратную, нырну за штору. Не разреветься б! Глубоко, несколько раз вдохну, выдохну.
Успокоиться, успокоиться!
И все же, когда буду ехать домой, то под сердцем – как раскаленный шар! – будет давить и сдавливать дыхание.
 
Ходил Платон на встречу с поэтом и редактором журнала «Советский Союз» Грибачевым, который всегда был готов кричать «одобрямс» или «осуждамс» «по велению Парии и народа» на тех, на кого науськивал Центральный Комитет.
Так вот, на этот раз Грибачев «по велению» направлял местных писателей: если б не было коллективизации, не было б и мощной индустриализации; если б ни Сталин, то не выиграли б войну… Ну, Платон и сорвался:
- До каких пор мы будем слушать вашу демагогию! До каких пор будем забывать, что при Сталине реки крови текли, а Вы… Вы прекрасно жили и при Сталине, и при Хрущеве, да и теперь успешно «перестраиваетесь». Поистине можно позавидовать резервам вашей перестройки!
На него зашикали, кто-то крикнул: из зала, мол, надо вывести этого Качанова! «Не нравится - пусть уходит!» - поддержали и другие, но Платон - опять к Грибачеву:
- Если у вас осталась совесть, то честнее было бы теперь уйти в отставку. - Но тут на защиту Грибачева бросился ведущий журналист «Рабочего» Сергей Власенков, а Платон: - Ты молчал бы уж лучше! За всю свою журналистскую жизнь ни одного критического материала не написал и всё у тебя было так, как Обком велел!
- Да вы тоже кричали ура вместе со всеми! – поднялся Грибачев.
- Нет, это вы кричали и процветали, а я в загоне сидел, да и сейчас сижу!
- Потому и сидишь, что всегда был врагом нашей Партии! – подхватился и местный поэт Мирошкин.
Так что «цепные псы» партии так покусали моего мужа, что он весь вечер никак не мог успокоиться и хорошо, что начался фильм «Процесс».
Этот фильм в свое время партийцы не выпускали на экран, и вот только теперь...
Слава Богу! Дожили мы до слов с экрана: «Если б не было Сталина, то, может, не было бы и войны». Говорилось в этом фильме и о том, что в свое время из ста тридцати участников семнадцатого съезда партии Сталин расстрелял девяносто шесть человек, а перед войной - восемьдесят процентов командного состава Армии; и о том, что пять миллионов крестьян выслал в Сибирь; что самую квалифицированную интеллигенцию уничтожил, за что жена Бухарина, которого он тоже расстрелял, прямо назвала его преступником.
 
Возвращаюсь с работы, а на лестничной площадке стоит озадаченная уборщица:
- Сына Вернидубовых привезли в цинковом гробу.
Да, помню его: круглолицый такой, высокий, всё-ё улыбался, здороваясь со мной во дворе. Должен был в мае возвратиться со службы, но вот... Погиб в Афганистане. На войне, о которой, по мнению власти, мы ничего не должны знать.
Ну что еще за проклятие на нашу голову!
 
2010-й
Только в постперестроечное время узнаем: в семьдесят восьмом, в декабре, шестьсот спецназовцев, обученных под Москвой (в Балашихе), штурмовали в Кабуле дворец Амина, который в результате военного переворота полтора года назад пришел в Афганистане к власти. И вначале он устраивал наше правительство, но когда тайно начал заигрывать с Америкой…   
В день штурма его дворца он, наконец-то, был отравлен нашими спецслужбами (до последней минуты не верил, что Советский Союз его предал), а вскоре наши войска вошли в Афганистан и началась война, которая шла девять лет и два месяца.
И за это время в Союз из этой «горной страны» ввезли четырнадцать тысяч цинковых гробов. А сколько раненых?..
Одни историки утверждают: Союз, мол, хотел обезопасить свои южные границы.
А другие говорят так: эта война, подготавливаемая нашей партократией еще с пятидесятых годов, была очередной авантюрой, она лишь развязала гражданскую войну в Афганистане, разрушила её сельское хозяйство, вынужденное перейти на выращивание мака для производства наркотиков, которых хватает и теперь на все страны мира.
И кто из них прав?
                         
1987-й
Седьмого ноября на демонстрации, проходя перед трибунами, местные демократы выбросили лозунг: «Меньше слов, больше дела!», так из КГБ приезжали на студию просматривать видеозапись: не пропустили б этого в эфир! Вот тебе и гласность...
Да и в Москве... Женя Сорокин рассказал, - он чаще нас слушает радио «Свобода», - что там разогнали демонстрацию против Сталина и около двадцати человек арестовали.
 
Редактор «Новостей» Жуков вернулся из командировки в район:
- Опять падеж скота в колхозе, - сидит за своим широким столом, строча очередную информацию. - Совсем коров кормить нечем. А тут еще праздники начались, вся деревня запьянствовала, так что скот на фермах так от голода ревел, что аж в деревне слышно было.
- Вот и сделайте передачу об этом, - советую.
- А-а, - машет рукой, - все равно не пропустят.
И тут же стал созваниваться с Сельхозуправлением, чтобы прислали специалиста, который в «Новостях» дал бы советы колхозникам: что надо делать, чтобы повысились надои.
 
Целых полтора часа держали моего брата в Обкоме по поводу его письма в ЦК. КПСС о том, что многотиражки не имеют никакой силы, так как подчиняются директорам заводов. «Товарищ» по идеологии был внимателен и все уверял, что они тщательно контролируют газеты.
- Вот и вашу проверяем. Комиссию уже назначили.
Хорошо, что редактор газеты, в которой работает Виктор, отнесся к этой его «выходке» без особого раздражения, а то могла бы она обернуться для моего братца бумерангом.
 
Центральная пресса обрушила на нас настоящую лавину правды о жертвах большевиков, и похоже это на поминание в церкви, только в церкви поминают иногда, а мы – каждый день.
Твержу своим журналистам: ну, давайте, пишите и вы смелее, как ваши коллеги в центральной прессе. Нет. Опять строчат информашки, принятые по телефону, забубённые выступления… Приведет редактор молодежных передач в студию раскормленных комсомольцев из Обкома, вот и болтают те в эфире о чем угодно, только не о правде прошлых лет и не о проблемах теперешних.
 
Сегодня было открытое партсобрание, на котором присутствовал секретарь Обкома по идеологии Погожин. И разъясняла я ему, что при таких отредактированных выступлениях по бумажке режиссура не нужна, ведь для Обкома важно не «как», а «что».  Согласно кивал головой, что-то записывал...  Ну и что? Ведь ничего не изменится.
                                              
Предложил Платон Нестикову из «Рабочего» напечатать свою статью о мальчике, который выбросился из окна, но…
Учился тот в ПТУ. Мать в те дни уехала проведать отца, который сидит в тюрьме, вот этот пацан и привел к себе в дом ребят и девочек из училища, и веселились они у него всю ночь. На другой день девчонки на перемене стали шептаться о противозачаточных средствах и это услышала преподавательница, стала допытываться, ну и рассказали они ей о той вечеринке, а она… Тут же позвонила в милицию, и блюстители порядка нагрянули к тому пацану... аж шесть человек!.. начали делать обыск, рассматривать простыни. Выбежал тот на кухню, распахнул окно и...
Предложил, значит, Платон написать об этом, а Нестиков и не одобрил: нельзя, мол, о таком… Повел его к редактору, а тот - тоже: «Нельзя печатать такое. Это - очернение нашей действительности».
Вот такая у нас «гласность» здесь, «на местах».
 
Спросила Платона:
- Ответь мне, пожалуйста: почему ты - хороший журналист и отстранен от журналистики; почему я - хороший режиссер, но, по сути, не занимаюсь режиссурой?
Отложил книгу, взглянул, вздохнул:
- Значит, голубка, не вписались... - помедлил, отвернулся к окну, - потому что мы… надеюсь!.. выше того уровня, в котором живем, вот этот «уровень» и не прощает нам этого. - И стал вспоминать, как в начале нашей совместной жизни, мечтали: соберем вокруг себя умных и смелых людей, будем спорить, вести дискуссии. - Помнишь, даже одно время и делали это, а потом поняли, что разговоров откровенных не получится, что боятся люди говорить и больше молчат или просто врут, вот и...
Слушала, молчала. Наверное, так оно и есть, но ведь от сознания этого не становится легче!                                                            
 
И все же Виктора увольняют, а это значит: его письмо в Центральный Комитет «сыграло свою положительную» роль. Поедет, по-видимому, работать в Жирятино, а это - в часе езды от города.
 
Напечатали статью Платона о предприимчивых мужиках из районного города, - хотят те снять в аренду озеро, развести в нем карпов и кормить весь город.
И уже дважды собирали сходку горожан, спрашивали: хотят ли этого? Да, хотят.
Но местное начальство не разрешает.
Приезжали журналисты и с Центрального телевидения, из «Взгляда», - появилась теперь такая передача, которую мы ждем каждый раз с нетерпением, потому что она для нас - единственный источник правды. Так вот, журналисты из «Взгляда» тоже собирали сходку горожан в этом городе, опрашивали их, уехали…
Но пока ничего не меняется.
 
Дочка ушла встречать Новый год к подруге.
А в десять вечера вдруг вырубился наш старенький телевизор, и стало совсем тихо.
К двенадцати сели втроем за стол. Пахло елкой, горели свечи, и было как-то удивительно благостно на душе!
Редкие минуты в нашем, раздвоённом существовании.
Ах, побольше бы таких! Вот только жаль, что телевизор...
А, может, потому и благостно, что без него?

Комментарий Галина Алинина