Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.
Главная \ ПРОЗА \ БЕЛЛА И TWO FRIENDS Рассказ-воспоминание.

Белла и two friends Рассказ-мемуары

Fashion-3
 
 
 

И были они ну очень разными! Да и фамилии их словно подчеркивали разность, - Жучков и Поцелуйкин. Но оба – журналисты, и столы их стояли рядом с моим, - изрядно потёртый, поскрипывающий Поцелуйкина, а Жучкова… И откуда приплыл к нам такой, к нашей-то рядовой мебели? Даже и сейчас словно вижу тот солидный двухтумбовый, за которым Жучков сидел спиной к окну. Но не о столах я…Так вот, когда я приходила на работу, то взгляд сразу упирался в силуэт Жучкова, - ну прямо эдакий паучок на фоне ярко освещенного солнцем окна, задёрнутого желтыми шторами, - и когда писал, то иногда казалось, что стол под ним аж ходуном ходит! Ведь Саня всё делал решительно и наверняка, да и с виду хотя и невысок был, но строен, широкоплеч, - вполне спортивного вида. Обычно от таких заражаешься некой бездумной энергией и хочется тут же делать что-то, бежать куда-то. Правда, такое вспыхивало во мне, а как в других?.. не знаю.

 

А теперь - к Компу (Это одноглазое электронное «существо» стало для меня живым, а посему – только с заглавной буквы.), и попрошу его через «Найти» отыскать эпизод со словом «Жучков».  Ага, вот, год 1982-й:

«Сегодня Саня Жучков особенно энергичен и бодр. Ну да, он же каждое воскресенье ходит «в баньку, напротив которой озерцо» и сейчас, оторвавшись от писанины, уже в третий раз восклицает, подергивая плечами:

- Ах, как хорошо понырял вчера! Как хорошо!

Мой хлипкий столик прилеплен бочком к его двухтумбовуму и, в ожидании репетиции, я, почитывая «Литературную газету»*, невольно краем глаза наблюдаю за Саней: да-а, сегодня он и впрямь как-то особенно свеж и бодр, неужто только после баньки? - вяло прорывается сквозь строки статьи, - а, может, узнал, что в этот раз премию ему не срезали? Но тут входит Коля Гулак, наш тихий фотокор, садится на краешек стула.

- Что тебе? - не глядя на него, бросает Жучков.

- Слайды мои... – и робко смотрит на Саню, - пойдут сегодня в новостях? А то уже давно...

- А-а, иди ты! - рыкает тот.

Но Коля не уходит… и еще долго будет сидеть возле и предлагать: может, к восьмому марта снять женщин за прилавком… или в роддоме, в котельной, на фабрике? Нет, ничего не «возьмет» Жучков, а своими короткими фразами будет словно отстреливаться от фотокора и все писать, писать, но потом эдак сладко потянется:

- Все. Хватит! Надо расслабиться.

- То-то ж, - поддержу, - а то все пишешь, спешишь куда-то. – И, начитавшись глубокомысленных фраз, попытаюсь заронить в его душу «горечь сомнения»: - Может, Василич, все эти дела вовсе и не нужны тебе, может, и совсем не в том жизнь твоя проходит? Не задумывался об этом? – и даже улыбнусь загадочно.

- В том, в том, - воскликнет. - Только так и надо жить, чем больше успеешь, тем лучше.

- Василич, а когда же созерцать, наблюдать, сравнивать, - попытаюсь прикинуться вкрадчивой, - анализировать и, так сказать, делать выводы? Разве всё это не так уж и важно?

- А-а, - махнет рукой, словно отсекая всё разом».

 

Ну, ладно, Комп, с твоей помощью грубые штрихи портрета Сани набросала, теперь к таким же – Поцелуйкина. И сразу вижу Валеру на летучке… Ну, наверное, потому, что именно на летучках и было время понаблюдать за кем хотелось, да и высвечивались коллеги на еженедельных «тусовках» ярче. Итак, еще одна запись:

«Валера обозревает трудовую неделю и будто сам с собой говорит, да еще теребит и теребит чубчик, одергивает брюки, пиджак и кто-кто уже похохатывает над ним, а начальник… Опять Афронов не выдерживает очередного его обзора, и уже слышу:

- Ну, что ты, ей-богу... всё бубнишь, шепчешь себе под нос? – и разводит руками, обводя нас взглядом, ища поддержки: - Конца-краю твоему обзору не дождешься!

А я, не отрывая глаз от Валеры, пытаюсь понять: ну, почему он такой? Может, Афронов его затуркал? Так ведь и есть за что: сценарии сдает «под завязку», на работу приходит часам к двенадцати, путано оправдываясь, а в эфире часто делает накладки».

 

Спросите, что за «фэйс» был у Валеры? Да весьма и весьма симпатичный. Не сказать, чтоб красив, но смазлив, не сказать, чтоб умён, но и не глуп, и рост в меру, и общий, так сказать, стройный абрис. А с женщинами всегда был мягок, уступчив, - угодлив! - так что «девочки» от него просто тащились. Как-то пришел на работу с синяком на лбу, а я:

- Валерочка, и кто ж тебя так…

Попробовал укрыть метину чубчиком… не получилось, и оказалось: поехал с журналистом радио в командировку, а там «девочки» попались. Ну, выпили, повеселились, потом разбрелись по комнатам… потом Валера выходит от своей, а на нём другая повисла, не смог и ей отказать, так первая не стерпела, - «вот и фингал». Так что, с «девочками» у него было всё в порядке, а вот с журналистикой… Да нет, в наше постперестроечное время он не смог бы журналистом быть, - надо протискиваться меж «собратьями по перу», поскорее хватать, приносить редактору то, что привлечёт рекламу, - а тогда и такие могли работать. Ведь были-то рупорами партии, а рупоров встречали на предприятиях и в колхозах, как королей, - и сопровождающего давали, который водил киносъёмочную группу по «объектам, заслуживающим внимания прессы», и закусочку после трудового дня устраивали такую, чего дома видеть не приходилось. Но что-то за ассоциациями я устремилась. Пожалуй, еще несколько штрихов, и мой «карандашный» набросок Поцелуйкина будет готов, но дойдёт ли дело до масляных красок?

Если Валера начинал рассказывать анекдот, то конца было не видать. Поглаживая и поглаживая чубчик, вдруг начинал хохотать над тем, что только ему и ясно, а нахохотавшись, продолжал, тщательно подбирая слова и делая многозначительные паузы, заглядывать в глаза: ну, как, мол, разве не смешно?  Вот и приходилось ухмыляться, хотя соль анекдота давно растворилась в его ужимках.

А еще был он ну очень стеснительный. Мой любимый оператор Женя Сорокин рассказывал:

- Прошу у Поцелуйкина десятку взаймы, а он мнется, оправдывается: да я, мол, завтра в Москву еду… да мало, мол, гонорара получил. Ну, я ему и говорю: что ты оправдываешься-то? Нет, так нет.

Добрая, конечно, душа был Поцелуйкин, но как журналист… да еще работающий в кадре, да еще – в прямом эфире!.. Как -то недавно вёл «прямую» «Панораму», всю информацию выложил минут на десять раньше и тогда схватил программу и стал делать анонс свой передачи «Агропром», но увлёкся… Кричу оператору по тихой связи:

- Саша, дай знак, чтобы кончал, а то придется срезать, что б ЦТ войти.

Сашка так и сделал, а Валера… Валера с вымученной улыбкой и растерянными глазами закивал головой, - понял, мол! - и тут же перешел на погоду:

- Завтра ожидается температура воздуха три-пять метров в секунду.

На пульте все легли.

А во время другой «Панорамы» моя коллега дает его в кадре, а он молчит. Инна уходит на бланк, звукорежиссёр отключает микрофон, она по громкой связи кричит:

- Валера, ты что?

И снова дает в кадре, а он… Ведь знал же и видел: на камере горит красная лампочка, значит, - в эфире, но жестами начинает объяснять ей что-то. Афронов в холле беснуется:

- К чертовой матери! Пусть идет в многотиражку! Надоело!

Но тогда санкций не последовало, и только потом...

 

А «потом» началось с появления в Комитете новой журналистки. Красивая была! Глаза – лазурь неба, и в этой лазури - удивительная открытость со светлой наивностью, а меж лучезарных глазок – носик чуть приподнятый, словно о чём-то вопрошающий, слева-справа – розовые щечки на бледноватом, матовом лице, тёмные волосы – узлом на макушке, а когда распускала!.. Неуёмной волной устремлялись те по плечам и тогда мои вышезарис… вышенаписанные герои или two friends, как их называла Белла, совсем… И самое главное, была она великолепно телегенична.

А телегеничность странная и загадочная штука. Много пришлось просматривать претендентов на дикторов, но неразгаданное явление осталось: придёт некая красавица, сядет перед камерой и… Ни света в ней, ни обаяния, ни красоты, - куда всё девалось-то? А другая… Ну, зачем пришла, на что надеялась? Но вдруг!..  Вот-вот, её-то и надо брать. Но снова я куда-то…

Не трудно догадаться, что мои герои были сражены. Ах, как же вспыхивали их глаза, когда Белла входила в наш кабинет; ах, как же вроде бы и незаметно, но пристально следил каждый за её жестами, словами, движениями! Да и журналист она была… Нет, дело не в стилистике, а в том, что стремилась «нести людям правду, и только правду» - её слова! -  а правда эта… ну, та сама гласность, как окрестили её в те предперестроечные годы*, только еще пробивалась там, в Москве, а к нам тащилась ну уж очень лениво. Но Белла, равняясь на столицу, непременно хотела обнародовать ну такие безгласные и упрятанные от «широкой общественности» факты, что начальство понемногу начинало брать оторопь: что же делать с этой красавицей, постоянно находившей, писавшей и выкладывавшей им на стол только правду?

А вот такую: об арендаторах, которым власти ставят препоны, не разрешая сажать и продавать то, что хотят; о капусте, отравленной минеральными удобрениями, высыпанными осенью сугробами на поля и пролежавшими там до весенней пахоты, кода наконец-то трактора при вспашке стыдливо упрятали их; о работе комитета по реабилитации бывших политзаключенных, о которых в прессе «стеснялись» упоминать… Скажете: «Ну и что в этом особенного, теперь в каждой газете, мол… и по радио, и по телевизору об этом… надоело! Всё верно, вам надоело. А в те времена «руководящая и направляющая» берегла нас, «широкую общественность», от возбуждения, и нам не надо было знать даже о безобразных свалках мусора, - ну, не было их в городе, а вернее, «образные» иногда упоминались, но безобразные!.. А Беллочка всё пыталась и пыталась известить и о них, и об очередях за стиральным порошком, «выброшенном» на прилавок какого-либо магазина… И откуда в эту красавицу залетел и пророс ген (если такой есть) правды? Может, от отца, в котором мог уже и засохнуть, ибо тот был тоже журналистом, но давно «ставшим на ноги» и возглавлявшим местный партийный орган. Но снова отвлеклась…

Вот и началось вскоре… Афронов:

- Ну, зачем об этом писать? Прибавится порошка стирального что ли? - Да, конечно не прибавится, а Беллочка… - Ну, зачем о машинах, которые только – для начальства? Было это и будет. - А Белочка… - Да и о дачах обкомовских в Белобережской? Были они и будут…

Но Беллочка…

И вспыхивали подобные диалоги с месяц, вспыхивали и с два, потом переметнулись на третий, пока, наконец-то её, менее правдивые и не беспокоящие народ материалы, Афронов не отдал в «Эстафету» Сане Жучкову. И тот взял, даже и не спросив Беллочку: как, мол, ты - к этому?..

Ну, ладно, не спросил, так не спросил, подумалось, может, некогда человеку было... но надо б всё ж… как-никак, нежные чувства он - к ней…

И теперь опять - запись из моих дневников о том «событии»:

«Летучка. Когда после обозревающего началось обсуждение «недели», то слышу:

- Сергей Филиппыч, - заговорила Беллочка, чеканя каждое слово: - я протестую против того, что Вы два моих сюжета отдали Жучкову без моего согласия. Это - нарушение авторского права. В суд на Вас, конечно, не подам, но гонорар за них получать отказываюсь.

Тишина-а повисла!.. Интересно, а как поведут себя two friendsсы?

И Валера даже подхватился, вспыхнув своей красной рубахой…»

Ну да, любил он почему-то именно красные, может, какая-то «девочка» сказала, что неотразим в таких?.. а, может, чтоб красным привлекать их? И тогда летучка услышала:

« - Журналист, конечно, имеет право протестовать и отказываться от гонорара, но я… - поправил чубчик, застегнул пиджак, будто прикрывая на этот раз ни к месту полыхнувшую рубаху. - Но я хочу предложить отметить за две последних недели только два сюжета, - обернулся к Белле, щеки вспыхнули и голос слегка дрогнул, - два сюжета Беллы, которые хотя и прошли не в её «Эстафете», но...

Браво Валера! Молодец! Не дал в обиду свою влюблённость! А что же Саня?

А Саня только заёрзал в кресле, что-то шепнул ассистентке рядом, кашлянул в кулачок…»

Что, и всё? – удивитесь вы. Ага, всё.  Вот и я хотела тогда сказать ему: Ах ты… мой сильный, бодрый и уверенный в себе коллега, ну, что ж ты?.. Но не сказала. И потому, что знала: он может вот так… И в подтверждение этого еще одна запись, которая может несколько расшифровать такой «жест» Сани:

«Жучков вернулся из командировки по области и возмущался:

- Вот безобразие! Механизаторы взяли в аренду сто гектаров земли, а местные партаппаратчики не дают им распоряжаться ею так, как они хотят.

- Вот и сделайте об этом передачу, - подхватила.

Нет, не сделал передачу, а написал информацию: «Решения партконференции - в жизнь».

А пишет он штампами: «борясь и соревнуясь… заступая над предсъездовскую вахту… свой самоотверженный труд посвящают съезду партии…» Перед репетицией «Новостей» читала их и чуть не рассмеялась:

- Сань, ну и фразу ты пропустил! Послушай: «Хорошую кормовую базу заложил в этом году совхоз «Найтоповичский», и на заботу животноводов стадо ответило повышенными надоями молока», -  и рассмеялась.

А он вдруг покраснел, как рак. С чего бы это? И тут взглянула на листок и увидела: ведь под информацией - его подпись!»

Вот поэтому и знала, что спрятать в себе вдруг взволновавшую правду, Жучков мог запросто, так почему бы и чувство?.. А ведь Белле, -  всегда свеженький, уверенный и бодрый, - нравился он, пожалуй, больше, нежели робкий Валера. Когда она заходила к нам в кабинет, то мимо стола Поцелуйкина проходила… вроде бы его там и «не стояло», а вот рядом с двухтумбовым садилась, и тогда Саня откладывал ручку, выходил из-за стола и начинал прохаживаться по кабинету, демонстрируя все свои спортивные «достижения», а попутно, через фразу, делал ей комплименты. Нравилось ли ей это? Наверное. Но думаю, что забегала она подзарядиться энергией от этого бодрого и сильного с виду воздыхателя, так что, была, была у Сани перспектива, но…

…Но снова - о Беллочке. В её журналистской судьбе стиральные порошки и обкомовские дачи уже сыграли определённую роль, но когда она, в поисках «правды и только…», пришла к Афронову с желанием рассказать «широкой общественности» о партийных распределителях продуктов и промтоваров и о банкете с фейерверками, который руководящие товарищи закатили на берегу Дубровского озера, то… Да, конечно, теперь такие банкеты – привычное дело, а тогда выставлять напоказ «ликующий достаток» не поощрялось, - таился в «подполье», - но вот не удержались, выдали себя фейерверками неосторожные «товарищи», а Белла… И телегеничную красавицу просто отстранили от эфира, передав ведение её «Панорам» дикторам. И как же повели себя воздыхатели в этой, критической для Беллы, ситуации, чтобы хоть как-то… хоть что-то - для неё? А вот как. Когда она, побледневшая, грустная и ставшая еще красивей, стояла в курилке, то некурящий Валера робко подходил к ней и, вдыхая очередное облачко дыма её сигаретки, что-то говорил и говорил… наверное, пытаясь утешить или предложить какой-либо выход. А, впрочем, не знаю о чём говорил, но одно то, что просто старался быть рядом, уже чего-то стоило. Видела один раз около Беллы и Саню, но мог ли он сказать ей что-то утешительное, если понятие «правды» было им преломлено, приспособлено под среду, в которой пребывал? Что-то намудрила? Но постараюсь пояснить вот этим, «сохранённым» эпизодом из той жизни:

«В наш кабинет входят операторы, что-то шепчут Жучкову. Он снимает трубку, звонит:

- Ниночка? Здра-авствуйте! Как жизнь молодая-красивая? Привет вам от Поцелуйкина, он только что звонил из Москвы. - Я-то знаю, что «только что» никто не звонил, а Жучков уже хитровато мне улыбается: мол, как я ее! - Ниночка, что-нибудь из продуктов к празднику подкинули в ваш магазин?.. Значит, можно подъехать? Хорошо, спасибо. Еще раз привет и наилучшие пожелания от Поцелуйкина. - Кладет трубку и - к операторам: - Поезжайте. Даст что-нибудь.

И обрадованные операторы пожимают ему руку, выходят, а он... Ну вылитый петух-победитель!

- Хорош! - улыбаюсь. - Какие связи, какое влияние! Тебе бы, Василич, не здесь сидеть, а в руководстве области.

- А мне и здесь хорошо, – улыбается, довольный. - Вот сегодня… Проснулся в шесть утра, пробежал по морозцу три километра, позавтракал, приехал на работу, сделал «Новости». - И снова я: ну, победитель жизни! – А в обед поеду к любовнице, вечером - на день рождения к приятелю...

- Жучков, - прерываю список его «трудовых побед», - вот если б ко всему этому ты еще не «поимел» свою гражданскую совесть, а взял, да написал о тех мужиках, которым власти не дают работать на арендованных гектарах...

- А-а, - прерывает, махнув рукой и не обратив внимания на мою иронию, - всё равно наше начальство не пропустит».

Вот теперь и посудите, мог ли Жучков утешить своей «правдой» Беллу, которая имела свою «правду и только правду»?

Ну, а вскоре подкатил и «финал» отношений этих трёх…

 

Как-то весь наш творческий коллектив собрался в холле, чтобы решить: стоит ли выдвигать кандидатуру Афронова в первый областной Совет, - наконец-то перестроечные симптомы доползли и до нас, вот и до кандидатов дело дошло, - но Белла… А дело было так, - помоги, дневник!

«В самую решительную минуту, когда все уже вот-вот были готовы дружно вскинуть руки «за», она… Бледная, взволнованная, красивая и решительная Белла встала перед «дружными» и спешащими по домам коллегами и заговорила:

- Может кто-то хочет выступить против этой кандидатуры? - Медленно обвела нас взглядом, вымученно улыбнулась и мне даже показалось: если донесёт эту самую улыбку до меня, то обожжет ею. - Никто не хочет?.. Похоже, никто. Ну, тогда я... - Помолчала, вдохнула: - И хочу сказать вот что: я не буду голосовать за Афронова потому, что его гражданская позиция антиперестроечная, – и испытующе взглянула на него… Ну да, она глушит удары своего сердца, набирает воздуха для следующей фразы: - К сожалению, все материалы, которые шли в эфир, я делала не по его инициативе, а вопреки ему. - И та самая вымученная улыбка по-прежнему висела на её губах, но… но лицо было прекрасно!  - И теперь мне стыдно!.. стыдно за всех. Вы махнули рукой на всё, лишь бы уберечь себя и поскорее уйти домой. Но опомнитесь! Мы сейчас решаем свою судьбу!  - Кажется, не может больше говорить, боится сорваться? - Ну, как? – повис в тишине  вопрос.

Неужели не откликнутся на её отчаянный кличь хотя бы two friendсы?

- Я хочу! – взвился вдруг Поцелуйкин… как флаг в своей красной рубашке, да еще и без пиджака. - Я буду говорить. - Давай, Валерочка, говори! Говори, робкий ты наш, смешной ты наш! - Во-первых, хочу сказать, что передачи должен вести автор, а не диктор, и поэтому отстранение Беллы от ведения считаю самодурством Афронова. А во-вторых… – Поправил красный воротничок, пригладил чубчик, взглянул на Беллу: -  А во-вторых хочу во всем поддержать журналистку потому… - Чего по имени то не назвал? – Потому, что она по-настоящему честный человек. Да, Афронов стоит на позициях прошедших дней, и поэтому я тоже буду голосовать против него.

Молодец Валерочка! Ты не предал свою любовь, хотя… Хотя чуда не свершилось, - еще один кандидат-коммунист был избран в областной Совет».

 

А теперь - финал.

Ясное дело, что после такого ни Белле, ни Валере оставаться в Комитете было просто невыносимо, - при желании, к написанному журналистом, всегда можно придраться, - хотя уволить их при наступивших перестроечных временах было не так-то и просто, ибо Обкомы «сдулись»*, утратив свою прежнюю силу, и пресса понемногу начинала выскальзывать из-под опеки «ведущей и направляющей», а вскоре Российской Думой было принято постановление о её относительной свободе*. Но не об этом я…

 

Припомнила сейчас: как-то в моей прямой передаче… с очередной накладкой Поцелуйкина, спускаюсь из аппаратной по лестнице, а он - навстречу: руки дрожат, лепечет, лепечет что-то в оправдание… Конечно, жаль его было, поэтому лишь на другой день говорю:

- Валерочка, не получается у тебя с прямым эфиром. – Стоит напротив красный, напряженный. - Не всем же дано свободно держаться перед аудиторией, - пытаюсь смягчить приговор. - Понимаю, такое больно слышать, но я очень хорошо отношусь к тебе, чтобы не сказать...

Присел… но глаз не поднял. И тут приоткрылась дверь, и кто-то бросил радостный клич: окорочка привезли, сейчас давать будут! А у меня как раз репетиция, некогда за ними… и тогда Валера тихо предлагает:

- Давайте я вам возьму…

О-о!.. И до сих пор он вот таким – во мне!

 

А еще помню ассистентку Наташу, которая вот так же… Некрасивая была, тихая, замедленная, и далеко не всегда успевающая вовремя сдернуть с пюпитра фотографию, увлёкшись её содержанием.

А еще звукорежиссера, который из-за любви к симфонической музыке не раз пытался «подложить под колёса» хлебоуборочных комбайнов отрывки из «Лебединого озера», за что его наконец и…

А еще…   Да сколько «таких» промелькнуло передо мною, - ведь в профессиях этих надо всё – точно, всё - вовремя и, не робея, а ведь не каждый мог… Отвлеклась? Да нет, всё - о том же: сила, слабость… Возможно ли распознать их, и что более почитаемо в жизни? Лично я не нашла ответа на этот вопрос, хотя почти доверялась и древнекитайскому философу Лао-Цзы: «Мы только слабостью своей сильны», и французскому драматургу Пьеру Корнелю: «Ранимы жалостью великие сердца, участье к слабому – не слабость храбреца».

А теперь так думаю: и силе, и слабости есть место на земле, - одно дополняет другое, - а каким быть, человек выбирает сам. И расплачивается за свой выбор тоже сам. Того же было не миновать и Валере, последовавшему за Беллой, которая ушла в созданную кем-то «Свободную газету». А, может, поверил Поцелуйкин великому английскому драматургу Уильяму Шекспиру: «Завоевывай не силой, но слабостью»?

 

*«Литературная газета» — советское и российское еженедельное литературное и общественно-политическое издание.

*Предперестроечные – до 1985 года

*23 августа 1991 года - Указ Президента России Б. Н. Ельцина о приостановлении деятельности Коммунистической партии на территории РСФСР.

*27 декабря 1991 года - «Закон о средствах массовой информации» о недопустимости цензуры, и о том, что учредителем газеты может стать любой гражданин России.

 
Дорогой читатель! Предлагаю Вам взглянуть на мои фотографии. Мои букеты