Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.
Главная \ ПОВЕСТИ \ БЭТ И ЛИС

БЭТ И ЛИС

 

Предисловие

Героиня повести - моя коллега, проработавшая рядом со мной вторым режиссером почти шесть лет и ставшая мне подругой, хотя друг перед другом полностью не раскрывались. Но и без откровенностей её миро чувствие во многом было мне близко, поэтому, когда она снова вышла замуж и уехала в Польшу, то я почувствовала себя одинокой. А перед отъездом оставила мне письма от влюбленного парня и свои дневниковые записи. «Возьми… - взглянула с легким извинением: – В них много такого, о чем тебе не говорила, а теперь узнаешь. С собою мне их брать нельзя, вдруг муж найдет, что тогда? – И улыбнулась тепло: - Ведь такой подруги, как ты, у меня больше не будет, так что бери и делай с ними, что хочешь». И вот, выждав «срок давности», решилась я «обнародовать» её записки о поре увлеченности журналистом. Конечно, основной текст повести – дневники Белы, переписанные мною по-своему (сохранены лишь содержания эпизодов), но есть еще и мои реплики к ним, воспоминания и раздумья над тем или иным текстом (курсивом), и вполне возможно, что эти «ремарки» не совсем то, о чём думала моя героиня в той или иной ситуации, но так ведь автору позволительны домыслы.

Действие повести – конец 80-х годов прошлого века.  

 

(Одна из записей Белы):

Наконец-то закончила набирать свои дневниковые записи! Глаза устали… Итак, какое сегодня число? Тринадцатое. А начала набирать… Раз, два, три, четыре... Опять тринадцать? Да что ж это такое! Прямо мистика какая-то, как тогда... Ну да, вот та запись:

«Он идёт по коридору мне навстречу, но останавливается:

- Бела Эмильевна, - смотрит отчуждённо: - Надо отвезти в театр костюмы, которые мы брали, но ассистенты в отгулах, так что придётся Вам… 

А раньше сделал бы это сам! Но накануне, при записи передачи, снова были с ним «в конфронтации», и вот… Смотрит, не отводит глаз и в них вроде бы вопрос: «Не обиделись?» Подумаешь! С какой стати? И киваю головой, проплываю мимо. А чуть позже вошел в кабинет:

- Отметить надо, где в кадре буду.

Диктую и смотрю в глаза (Вы для меня сегодня, как все.)  

- Да, вот еще что. Лев Ильич, сделайте начитку афоризмов для «Прожектора». 

- Сделаю, - и взглянул (Жаль, что «как все»).

- И прохронометрируйте их, пожалуйста.

  - Хорошо. 

А в одиннадцать началась у нас с ним долгая запись журнала… аж до четырех. И был терпелив, сдержан, - не перечил. Что с ним? А когда кончили и я еще сидела за пультом, прислал ассистентом записку с хронометражем афоризмов: «Первый - девять минут, второй - тринадцать, третий - пятнадцать, четвертый – тринадцать.» И в скобках: «Как раз - о нашем случае.»

 

И этот их «случай» начался с того самого дня, когда после отпуска Бела пришла на работу и в графике увидела: будет делать передачу с неким журналистом Соминым.

Но вначале набросаю хотя бы карандашный портрет Белы (А разноцветная палитра масляных красок, надеюсь, появится потом, когда перед читателем замелькают странички из её записей.) Красива ли была моя героиня? Да нет.  Но такие лица в толпе заметишь сразу, - есть в них какая-то ежесекундно меняющаяся и чарующая прелесть! То же металось и в глазах, а когда Бела задумывалась о чем-либо, то в них появлялась такая бездонность, что иной раз думалось: ну, зачем этой симпатичной женщине погружаться в такой глубинный омут, жила бы себе легко, скользя по поверхности событий и явлений, да и всё, но… Но, честно говоря, как раз эта глубина меня и влекла к Беле.

 

Познакомилась с нашим новым журналистом Соминым. Зашел в наш кабинет:

- Так это Вы Бела Эмильевна Тур? – И почему-то взглянул удивлённо: - А я Лев Ильич Сомин.

- Лев Ильич Сомин, - повторила, приветливо взглянув и улыбнувшись: - Так значит, аббревиатура Ваша ЛИС. – И помедлив, пошутила: - А можно… прямо с этого мгновения и буду звать Вас ЛИС?  

- Ну, что ж, если Вам так нравится… - принял мою шутливое предложение с ходу и добавил: - Но тогда, и я буду величать Вас БЭТ, идет?

- Идет.

И снова заулыбалась, обрадовавшись, что у этого нового журналиста есть чувство юмора… да и покладистый, а в работе это многого стоит. И потом, разговаривая о нашей первой передаче, стали вглядываться друг в друга. Да, симпатичный, уверенный «товарищ», с достоинством, но, в то же время робость в глазах… и всё то же удивление. Почему?.. А когда после обеда монтировали киносюжеты, то все премудрости режиссерского ремесла схватывал на лету, и мне было радостно… да и ему тоже, видела это, видела!.. обмениваться фразами, словами, взглядами. А на другой день, когда пришла к нему за сценарием, то вроде как растерялся, но тут же вспыхнула в глазах и радость.

Было это в сентябре, а с ноября, у меня появилась ученическая тетрадь в клетку с пометкой: «Лис».

 

Конечно, Лев Ильич умный, симпатичный, да и как журналист выше наших на голову. Думаю, что из него получится отличный ведущий. И как сложатся наши отношения? А сейчас как-то так получилось, что, здороваясь, не скрываю своей симпатии к нему, и моё приветствие звучит так: «Здра-авствуйте, Лис!», с улыбочкой и протяжным «а», и он отвечает так же.

Да, он мне симпатичен, но между нами ничего, кроме рабочих отношений быть не может, ведь я и старше его, и двое детей… да и он женат.

 

Сегодня монтировали с ним киносюжеты. Вначале всё было тихо-мирно, а потом начали. Хочу остановиться - не получается.

- Фу, ерунда какая-то, - и встала из-за стола. - Пусть по-Вашему будет.

- Нет, пусть будет так, как Вы… - он.

Но опять заспорили. Потом выяснилось: не знал, что план из киносюжета в квадратик ввести не получится, - не заложено такого в нашем спецэффекте.

- Фу! - он, с облегчением.

- Слава Богу! – я.

 

 «Умный, симпатичный…» Да, таким Сомин и был: высок, спортивен, сероглаз, с правильными чертами лицами и негустой шевелюрой светлых волос. Но к тому времени передо мной прошло много «симпатичных» и неглупых, и далеко не все могли вести передачи, а вот у него это получилось почти сразу, хотя и пришел из газеты, - уверенность в том, о чем говорит, явное чувство собственного достоинства, умение на лету схватывать «запросы» камер, микрофонов, студийной «кухни», - всё это Лев Ильич быстро, с лёту впитывал и умел применить «на практике». 

 

По письму с Лисом ездили в село Отрадное снимать сюжет о школе, - не работает отопление, дети в классах сидят, не раздеваясь. Первый снежок, солнце, морозец, деревья в инее! 

- На меня благодать снисходит, когда вижу такое, - расплылась в улыбке.

- А на меня уже давно ничего не снисходит, - взглянул гру-устно!

В магазине покрутил в руках банку соленых огурцов, но не купил, а когда шли к школе, я предложила:

- Надо цветы в классах примороженные отснять, выигрышно для сюжета будет.

- А я уже писал об этой школе в прошлом году, - не оторвал глаз от дороги. – И статью назвал: «Цветы в этой школе не растут».

           

Монтировали сюжеты и шутливо сражались. А начал он:

- Старомодные у Вас, Бэт, музыкальные вкусы.         

- А у вас… В сценарии фразу-то: «Мороз и солнце, день чудесный» у Пушкина содрали?

Через минуту - он:

- Это хороший план.

- Нет, плохой, - я.

Через две:

- Я заставки сам написал, не то, что некоторые… 

- Да уж куда некоторым! (Что это с ним?) - Но показалось мало, и добавила: - Что это у Вас в каждом журнале - по монолиту: в предыдущем пассажиры в автобусе в монолит слились, в этом - жидкость в стакане? И взглянула: нет, не сдамся! Но всё же записывали журнал мирно, и просматривали вместе, а вот «дружного, сплоченного коллектива» между нами уже не было. А в конце просмотра - он:

- Это хорошо, что Вы здесь меня в кадре не дали.

Извиняется? 

- Да уж… сообразила. Не совсем же я - «некоторая», как некоторые предполагают.

И глаза - в глаза… молча.

- Все. До свидания, - он.

- Пока. Не болейте, - не сдалась.

 

А он тогда и заболел. И выпускающая сказала, что у него с ногой что-то не так, - «Пацаны шайбой засветили и теперь время от времени возникают проблемы». Интересно было, а позвонит ли ему Бела, сменит ли свой «гнев на милость»? Нет, не сменила. И пришлось мне:

- Лев Ильич, как Ваша нога поживает?

И выразила соболезнование, порекомендовала лечить «Пантенолем», который был у меня, а в ответ услышала грустно-приглушенный голос:

- Да нет, спасибо. Я готов к тому, что ее отрежут по самое горло… хотя и дорога... как память.

И всё же договорились: если станет его «дорогой» хуже, то пришлет кого-либо за аэрозолем. Но не прислал, и через три дня вышел на работу.

                                                                                                                                

Все хотел передачу «Новости кино» взять себе и, наконец, добился этого, но ведущей сделал Инну Рубину, журналистку из газеты «Комсомолец», в которой работал до нас, хотя я и говорила ему, что она - не для эфира: плохо смотрится, невнятно говорит. И сегодня подошел:

- Как Вам, Бэт, вчерашние «Новости кино»?

Посмотрела в глаза. Соврать?.. Нет, не буду.

- В общем-то... – И, помедлив, договорила: - Ведущая Ваша какая-то серая, зажатая… (Обиделся? Вроде бы нет.)

А когда монтировали журнал, попросил, чтобы на летучке… как раз мне надо будет обозревать неделю, не сказала об этом, а то, мол, станут на неё нападать.

- Лис, - взглянула с упреком, - мы в нашей социалистической жизни затурканы, а тут еще и на летучке надо будет говорить то, чего не думаю. (А вот теперь обиделся.)

И на другой день на монтаже сюжеты был молчалив, а к концу еще и бросил:

- Вы все здесь считаете себя очень умными. 

- Лев Ильич, - усмехнулась, - но ведь, и Вы себя не обижаете?

- Нет, я мало еще работаю, чтобы…

- А когда «много» будет… то шо буить? - шутливо насторожилась.

И монтажница расхохоталась, а он подхватился и вылетел.

 

На летучке сказала о «Новостях кино» то, что думала, но срезав острые углы, - почти похвалила и, может, вопреки тем, кто не стеснялся ругать слишком грубо и даже несправедливо: зачем Рубиной делать критический разбор фильмов?.. подумаешь, критик нашелся!.. надо ей поскромнее быть! Лис всё время сидел тихо, уткнув нос в воротник куртки, смотрел в пол, но после выкрика Носовой, - не имеет, мол, журналист права говорить «от собственного я!» - распрямился и негромко так, но четко сказал:

- Но если журналист не будет претендовать на какой-то анализ, а сидеть перед камерой и тянуть сопли...

- Как вы смеете так выражаться! – взвилась та. - Фу! А еще журналист!

Вот и получилось, что только мой начальник да я поддержали журналиста Сомина. Оценит ли?

 

В то время я была главным режиссером, и естественно выбор дикторов, ведущих, названия и оформление передач «проходило через мои руки», поэтому приходилось часто сталкиваться и с Соминым. Надо сказать, что зачастую это было нелегко, - чувство собственного достоинства охранял он бдительно и поэтому перечить ему надо было всегда с осторожностью, выбирая гибкие варианты. Как-то раз, когда его уже ждала съемочная машина, быстро подошел ко мне:

- Начальник хочет, чтобы я название «Прожектор» сменил… Ну, что б непременно было с именем нашего земляка Козьмы Пруткова*, - и хихикнул. 

- Лев Ильич, а в принципе он прав, - не поддержала его юмора. - Ведь этого вымышленного героя можно использовать так, как заблагорассудится.

- Ну и что? Прямо так и назвать «Сатирический журнал Козьма»?

Улыбнулась:

- Да нет… Можно как-то по-другому. – Сгримасничал, а я выпалила первое попавшееся: - Ну допустим: «От Козьмы - с приветом».

Взглянул. Не ответил. Направился к машине, но обернулся:

- Не все ли равно какое, - бросил на ходу.

А через пару дней снова пожаловался: никак, мол, не отбрыкается от Сергея Васильевича с этим названием, и попросил, чтоб поддержала его, а я:

- Да назовите просто: «Клуб Козьмы Пруткова». 

Помолчал, подумал:

- Да, есть в этом что-то.

И в лице промелькнуло выражение какой-то открытости и даже незащищенности, а мне подумалось: так что же в нём - истинное, а что - маска?

 

Вечером позвонил мне домой и сообщил, что в «Родине» идет фильм «Голубые горы»*. Удивилась этому звонку и ответила, что уже посмотрела, а он только и спросил:

- Ну и как?..

- Очень понравился.

- Я рад этому.

И повесил трубку.

 

Сегодня, когда записывала передачу с Носовой, пришел на пульт, присел рядом. Что это он?.. Смотрел на экраны, молчал. Когда молчание затянулось, то я, прикрыв ладонью микрофон тихой связи с операторами, спросила: 

- Лис, это Вы «автор» затеи с косточками?

Ходят слухи, что он и монтажница уже несколько дней хлопочут, чтобы достать с мясокомбината кости… мяса, видите ли, на них много.

- Да-а... А что-о? – взглянул удивлённо.

- Да так… Не по себе как-то… - И всё же договорила: - Не по себе становится, когда журналисты согласны ловить кости, брошенные... с барского стола.

Снова – удивление:  

- Но кушать-то, извините, хочется. - И хмыкнул: - Не хотите - не ловите.

- И не буду, - теперь и я помолчала, а потом: – Но дело не во мне. - И плотнее прикрыла ладонью микрофон: – Просто за Вас обидно.

Словно замер. И до конца записи - ни-и слова.

 

Да, жила в Беле какая-то удивительная щепетильность в восприятии чужих поступков, которая вначале ставила меня в тупик, а потом… Потом, заново «перелистывая события», почти каждый раз хотелось воскликнуть: а что, ведь она была права, так и есть! И эта её особенность привлекала меня, заставляя по-новому переосмысливать вроде бы уже привычное, само собой разумеющееся, вот и тогда мне казалось: ну и хорошо, что Сомин хлопочет о косточках, супчик наваристый сварим, а она…

 

Лис шёл мне навстречу по двору. Приостановилась:

- Лис, завтра у меня отгул, может, что-то надо для «Клуба»?

Нет, ничего не надо. Потом взглянул при-истально так:

- Но завтра, между прочим, косточки привезут... те самые.

- Нет, Лис, ловить их не стану, так что… -  и улыбнулась: - Так что радуйтесь, Вам больше достанется.

- Зря-зря, Бэт, - не оторвал глаз, но улыбкой не ответил: - Навар-то от них хо-ороший.

- Ну что ж, не наваром единым, – снова улыбнулась и пошла дальше.

 

Хочу напомнить: действие повести разворачивается во времена начинающейся Перестройки (конец восьмидесятых годов прошлого века), когда социалистическая система рушилась и вместе с этим пустели полки магазинов, так что разногласия моих героев из-за отношения к косточкам истинное.     

 

Вчера записывали с Лисом первый «Клуб Козьмы Пруткова». Ассистенты не успевали вовремя снимать заставки, сбивался синхрон, ошибалась и я на переключениях... В общем, писали долго, но не мучительно, и Лис был терпелив, остроумен. Потом спустилась к себе, попила чайку, подкрасила губы и пошла на просмотр. Сидели рядышком, обменивались репликами, а в конце спросила:

- Ну и как, получился у нас журнал на Ваш требовательный вкус?

- Ничего пока не могу сказать. Надо вначале остыть.

- Ну, хорошо, остывайте, а я пошла домой.

Но на остановке встретились, сели в троллейбус, снова сидели рядом, обсуждали сделанное, пытались еще что-то придумать, а я... А во мне металось и металось чувство какой-то неуверенности в себе… или раздвоенности? Неприятное ощущение. И, наверное, поэтому, когда он засобирался выходить, спросила:

- А может, попробуете работать с другим режиссером?

- Нет уж... – резко встал.

- Думаете, что из трех зол... режиссеров выбрали меньшее? – улыбнулась снизу, польщенная.

А он только взглянул… вернее, взглянул и вышел. И странно! Вместе с ним ушло то, неприятное чувство.

 

Иногда вижу его в курилке в компании тех, кто меня недолюбливает. Нет, не верю, что ему так уж интересно с ними. Наверное, просто приручает их, чтобы не вякали против него на летучках, но... Но неужели есть в нём то, что и в них - желание утвердиться, жертвуя лучшим в себе?

 

Было, было в Сомине такое. Ведь даже на меня пытался действовать своей подавляющей аурой, а уж на более слабых... Довольно скоро, и я стала замечать, что начал он сбивать вокруг себя кружок тех, кто почти не сопротивлялся. Для чего это было ему нужно? Тогда не знала, и только позже… Как-то подошел ко мне, спросил:

- Ну и как Вам, как главному режиссеру, Инна Рубина? Тоже не нравится?

- Тоже… - И взглянула с лёгким вызовом, зная, что она не нравится и Беле, а он вздохнул и опустил глаза. Тогда смягчилась: - Лев Ильич, Инна говорит умно, но какая-то она экзальтированная… и не сразу выкарабкивается на то, что хочет сказать, а это для ведущей плохо.

- Но она же лучше всех наших журналистов!

- Лучше наших быть не сложно, - только и ответила. 

И обидевшись, даже на летучке молчал, когда нападали на первый выпуск «Клуба Козьмы Пруткова», сделанный месте с Белой, поэтому пришлось их защищать:

- Обращаюсь к тем, кто тоже захочет высказаться: если будете выплескивать только эмоции… нравится-не нравится, плохо-хорошо, то такой разбор считаю не профессиональным.  

И после моего «заявления» уже никто не выступал, а директор радио-телецентра встал и сказал:

- Журнал, сделанный Соминым и Тур, на фоне всех наших передач – явление, причем, за весь прошедший год. 

И «Клуб Козьмы» отметили, а он… Когда летучка закончилась, сразу встал и вышел. Но подбежала ко мне Бела и по её взгляду поняла: рада, что защитила их.

 

Я – в студии, и готовлюсь к репетиции передачи Носовой «Солдатами не рождаются». Входит Лис, садится у двери, а я как раз пробегаю мимо, но приостанавливаюсь:

- Что?.. - тихо бросаю.

- Так... – И взглянул робко: - Хочу просто посидеть с Вами за пультом, разрешите?

- Пожалуйста, – дернула плечом. (Лис, я рада.) Но ответила буднично: - Едва ли «солдаты» будут Вам интересны.

И сидел на пульте рядом, и молчал. А после записи спустилась в кабинет, вынула бутерброд из сумочки, термос и… Вошел, присел напротив, а я:

- Хотите чайку?

- Нет, я только что пообедал.

- Ну, тогда я пойду… перекушу. (Лис, не могу - при Вас) 

Ничего не ответил… а когда возвратилась, услышала:

- А-а, я тут сидел, ждал Вас, ждал!.. - И вскочил со стула: - А Вы всё обедали и обедали!

И вылетел. Что это он?

 

Тогда я не знала, что Бела уже ведёт записи… А, впрочем, если б и знала, разве решилась бы советовать, как это делать, хотя опыт у меня был многолетний, - в 14 лет написала первые строчки. А занятие это тонкое, интимное и каждый делает его по-своему, вот и она…  Ведь не только «фиксировала» тот или иной эпизод их отношений, но писала и о том, что думала или мог думать Лис, заключая эти фразы в скобки (Иногда и не к месту, но я оставляю их там, где она посчитала нужным.). И молодец, что так делала. Как же помогли мне эти её короткие «реплики» в раскрытии и её характера, и Сомина.   

 

Знаю, что он только что вернулся из командировки, поэтому звоню: 

- С приездом... - И сходу ошарашиваю: - А я предаю Вас.

- Каким образом? 

- Ухожу в отпуск и уезжаю в Крым, так что Вы с «Козьмой» остаетесь сиротами.

- Как это?.. – И повисает пауза. Потом слышу вздох: - Я сейчас приду.

И пришел... раздраженно-расстроенный:

- А как же с записью оркестра? (Жалкий какой!)

И сидим теперь в солнечно-зеленом от зеленых кресел холле, и я уже советую с кем писать, как писать, но вдруг слышу: 

- И так третий день тошно, а тут еще и Вы…

- Ничего, Лис, пройдет. Справитесь. (Но как же хочется приобнять его, провести ладонью по волосам!)

Потом зачем-то пришел и на пульт, когда писала передачу Яриной, и проворчал раздраженно:    

- И наполовину не используем пульт, чтоб интересней передачи делать.

И захотелось приободрить: Лис, дорогой мой Лис, да встряхнитесь же Вы! Но только и процитировала начальника:

- «Нам надо план выполнять, а не отвлекаться на штучки-дрючки».

Но он даже не улыбнулся. Сидел рядом, молчал… потом встал, ушел.

 

Когда Бела уехала в отпуск, то пришлось работать с Соминым мне, и из моих нечастых записей о нём (В основном писала о детях и муже, который в те бурные годы активно включился в борьбу с местными партийными начальниками), пожалуй, к месту придётся вот эта, весьма ярко дополняющая портрет моего героя:

«Вдруг его голова появилась в щели приоткрытой двери:

- У меня к вам конфиденциальный разговор. - Вышли в холл, сели рядом в зеленые кресла: - Хочу, чтобы худсовет собрался по передачам о кино с Рубиной и решил: быть ей ведущей или не быть?

И еще: буду ли я защищать её или нет? Не сдержалась, напомнила, что, мол, я тоже, как и Бела, «еще в самом начале»... и посоветовала:

- Да отведите вы ей роль интервьюера. Ведь журналисту делать это проще, чем оставаться с глазу на глаз с камерой.

- Нет, - бросил упрямо. - Посидел, помолчал: - Ну, хотя бы скажите, как председатель худсовета, что она не хуже других, и что по сравнению с ней Мохеева совсем плоха.

- Мохеева - не критерий.

- Ну, всё равно скажите.

- Не обещаю.

- Я вас уважать перестану. 

- Это - Ваше право.

- Тогда имейте в виду, если её не утвердят, я уволюсь.

- И всё равно не обещаю. – Помолчала, взглянула: - Кстати, если уволитесь, думаете кто-то плакать будет?

- Я не пугаю.

- Вот и не пугайте, - встала и ушла.           

И на худсовете сказала:

- Да, такая передача нужна, но Рубиной не надо выступать в роли ведущей, лучше пусть диктор озвучивает сюжеты о работе наших кинотеатров и клубов, а ей надо интервьюировать приглашенных, у неё это неплохо получается. 

Но остальные выступили против, и тогда Сомин вскочил:

- Но она не хуже других ведущих, даже лучше! 

- Назовите, кто из ведущих так уж плох? – взглянул на него Сергей Васильевич. - Соберемся, обсудим…

Смотрю на Льва Ильича и жду: скажет ли то, что говорил мне?.. Нет, не сказал». 

Было это незадолго до возвращения Белы и я, еще не остыв от промелькнувшей тени разочарования в Сомине, сразу всё ей и рассказала, когда она приехала, хотя... Не надо было этого делать, ведь я уже подразумевала о её чувстве к нему! Правда, вначале она не восприняла это так же, как я, и лишь через несколько дней вспомнила об этом. 

 

Возвратившись из Крыма, еще два дня оставалась дома, но вдруг позвонил Лис:

когда приехали?.. как отдохнули?.. ну, я же говорил, что погода будет плохая! И дальше о том, что записал следующий «Клуб Козьмы» так же, как и первый, что ничего нового не придумали и аж вчетвером сидели за пультом, а перед тем, как повесить трубку, услышала робкое:

- И когда?..  выходите… на работу? (Ну да, да, он соскучился, он ждет меня!)

И уже через день монтировали с ним сюжеты. Был подавлен, мрачен, - жалок! А к концу монтажа бросил:

- Всё надоело!  

Как, чем встряхнуть? Может, «клин – клином»? И когда Наташка делала последние склейки, весело защебетала:

- Лис, видела сегодня сон… Будто хожу по кладбищу и ищу место для могилы... для своей могилы, а они уже готовенькими стоят, в песочке, словно ждут… но я всё привередничаю: нет, не там… не тут... не здесь… и опять: нет, не та, не эта… Просто кошмар какой-то!

А он:

- Для себя, значит, искали? – И стал еще мрачнее: - А для меня? – И уставился в пол, будто отыскивая и себе могилу, но тут же взгляд - в потолок: - Повеситься что ли?

Да с таким смешком зловещим!.. Но сюжеты монтировали, и когда я предложила: 

- Просмотрим?

Почти пропел: 

- Нет, не хочу... Не буду. Не-мо-гу!

Но домой не ушел, болтал с Наташкой о том, что в продаже нет водки, а я стояла у двери, смотрела на него и почему-то думалось: он, как тот уголёк на воде, еще живой, шипящий уголёк, хотя и с потемневшими краями.

 

Почти такое же ощущение было и у меня, когда наблюдала за ним. Конечно, Лев Ильич выделялся среди наших журналистов тем, что был гораздо сложнее их, и эта сложность нравилась мне, а уж, когда поняла, что это же привлекает и Белу, то «вслушиваться в их дуэт» стало неким каждодневным увлекательным хобби, с которым на работе было гораздо интересней.     

 

Встретились во дворе и я, вспомнив, что говорила Галина, спросила его:

- Лев Ильич, - и поймала взгляд, - почему же Вы на худсовете так и не сказали, что Мохеева хуже Рубиной…

- Что я... лиходей себе, чтобы о главном редакторе и - такое? - ответил запросто.

Взглянула:

- Эх Вы...

И, махнув рукой, пошла дальше. А ближе к вечеру он приоткрыл дверь:

- Завтра до обеда не приду. (Значит обиделся.)

- А, пообедав? – улыбнулась, не взглянув. 

- Не знаю. Может, и совсем не буду.

- Да вы что? – всё же взглянула: - Когда ж мы сюжеты монтировать будем?

Но на другой день пришел еще до обеда, но в глаза не смотрит (Ну да, обиделся.), и уже делает начитку к сюжету, а я: 

- Лев Ильич, в слове ржавеет ударение на «а», - подсказываю ти-ихо так. (Ну, что Вы, Лис?)

 - А я так привык и исправлять не буду. 

Куражится? Или просто между нами проскользнуло то самое квипрокво, о котором, упростив его до простого недоразумения, любил поминать мой давнишний начальник? А через минуту, когда просматривает смонтированную мною немую пленку, фыркает:

- Ха! И где это вы такой кран откопали? (Улыбнуться? Смягчить его «ожесточившееся сердце»?)

И улыбаюсь:

- В снятой Вашим оператором кинопленке. 

Но не тут-то было! Уже через две минуты: 

- Почему льющуюся воду не туда вставили? Мы же не для этого её снимали. (Ах, так?..)

И тогда - уже без улыбки:

- Вот будете следующего «Козьму» монтировать без меня, так и лейте вашу воду туда, куда захотите. (Получил?)

Пока замолчал. Ну, что ж, отпущу натянувшуюся струну и, полушутя, возмущаюсь:

- Наташ, а кто это товарища Сталина* в угол повесил, вместо иконы что ль? Вроде бы там его не висело.

- Висел, - он, мрачно. - Это Вы не замечали. - Помедлил, буркнул: - Потому не замечали, что Вам всё безразлично.

Вскинула брови, ничего не ответила, но улыбнулась… Ведь ему улыбнулась: да что с Вами, Лис? Неприятно, что «ткнула носом»?

Да и сегодня на записи журнала был ершист, упрям и даже отказался помочь операторам втаскивать кубы в студию для оформления интерьера своей передачи – делайте, мол, сами! – и в холле смотрел мультики, пока операторы кувыркали эти кубы, а когда закончили, услышала:

- И на репетиции больше ходить не буду. (Расколыхалось море!)

- И правильно сделаете, - согласилась шутливо, но...

Договорить: обойдемся, мол, и без обидчивых психов? Но нет, не сказала. А вечером подошел:

- Бела Эмильевна, - и смотрит отчуждённо: - Надо отвезти в театр костюмы, которые мы брали, но ассистенты в отгулах, так что придётся Вам…

А раньше сделал бы это сам!..  Смотрит, не отводит глаз и в них вроде бы вопрос: «Не обиделись?» Подумаешь! С какой стати? И киваю головой, проплываю мимо. А чуть позже вошел в кабинет:

- Отметить надо, где в кадре буду.

Диктую и смотрю прямо в глаза (Вы для меня сегодня, как все.)  

- Да, вот еще что, Лев Ильич, сделайте начитку афоризмов для «Прожектора». 

- Сделаю, - и взглянул (Жаль, что «как все»).

- И прохронометрируйте их, пожалуйста.

  - Хорошо. 

А в одиннадцать началась у нас с ним долгая запись журнала… аж до четырех. И был терпелив, сдержан, - не перечил. Что с ним? А когда кончили и я еще сидела за пультом, прислал ассистентом записку с хронометражем афоризмов: «Первый - девять минут, второй - тринадцать, третий - пятнадцать, четвертый – тринадцать.» И в скобках: «Как раз - о нашем случае.»

    

Говорила ли мне Бела о своей разгорающейся увлеченности? Да, но не сразу. И, может, потому, что сама вначале не понимала этого. Но не сказать, что наши разговоры были частыми и слишком откровенными и теперь, хотя и сожалею, что не вызывала её на открытость, всё же надеюсь, что моя память и одинаковость (во многом) нашего с ней миро чувствия, подскажут мне в строках этого повествования нужные смыслы и слова.  

 

И всё же весна!.. А я сижу в темной монтажной, делаю сюжеты и сейчас, пока Наташа их перематывает на бобину, смотрю на цветы в вазочке, принесенные ею, - ну, прямо Аленькие цветочки! - и вдруг слышу:

- И на что это Вы смотрите?

Вздрогнула, обернулась. Лис!  

- Да вот... - и киваю на цветы.

Но входит Жучков, Лис расспрашивает его о командировке и стоит, поглядывая на меня, опершись на монтажную корзину, а она скрипит, скрипит. (Лис, ну пожалуйста, не надо скрипеть!) И словно услышал!.. уходит. Да и мне пора. Иду к троллейбусу по тропинке вдоль акаций, а он, оказывается, еще не уехал и стоит с моей ассистенткой на остановке. Нет, не подойду к ним, буду ждать здесь, под деревьями. И когда в троллейбусе сяду позади них, обернется, спросит:

- Почему всегда не на остановке ждете? 

- Да так... – улыбнусь: - Под деревьями суеты нет.

Обернётся и Татьяна:

- Да, Бела Эмильевна любит одиночество.

Когда выхожу, желая им всего доброго, то, оказывается, выходят и они… и уже идут чуть впереди. Что, вот так и идти?.. следом. Жарко. Снимаю пиджак. Да, патология в природе: ведь только-только разворачиваются листочки, а уже жара... Я иду вослед за ними, они идут… я иду... Аномалия и во мне? 

 

Да, Бела боялась увлечься. И я уловила это сразу, как только она стала приоткрываться мне. Но я не отговаривала её и, может, потому, что во мне пряталось неуёмное желание проследить развитие её чувства… как делала это и в отношении других, подбрасывая им какие-либо ситуации, - провоцируя свой «объект» к очередному поступку. И такое во мне жило всегда, да и теперь… Но всё же тогда, без всякой задней мысли, подсунула я ей повесть Воробьёва* «Тетка Егориха», - просто хотелось узнать её мнение, - и оказалось, что в дневнике сохранилась вот такая запись: 

 

«Едем с Лисом на съемки по письму: «Не ремонтируют дороги, осенью пройти невозможно.» Я сижу на переднем сиденье и на смотровом стекле пальцем черчу экран, - объясняю оператору, как снимать, чтобы кинопленка при монтаже вписалось в квадратик, - и оборачиваюсь, спрашивая его: понял ли? Гена что-то переспрашивает, а рядом с ним сидит Лис и смотрит на меня с улыбочкой.

- Что вы так смотрите на меня?

Тряхнул головой и рукой вроде как смахнул улыбку. Оператор засмеялся, а он - уже без улыбки:

- Грех Вам, Бела Эмильевна, обвинять меня в трусости, ведь только я и делаю критические сюжеты. 

- Вот поэтому и прощаю Вам всё. (Зна-ает о чем я!)

И уже говорит Гене:

- Будто у моего режиссера есть что прощать!

Потом делаем съёмки и Гена ходит вокруг лужи, прицеливаясь к кошке, которую хозяйка по моей просьбе в неё бросает, и та по брюхо топнет в грязи. Потом идем в магазин, у столовой жуем по коржику и пока Лис с оператором пишет последний синхрон, сижу в машине и читаю, а вернее, дочитываю «Тетку Егориху» Воробьева. Но уже подходят, Гена укладывает камеру, а у меня как раз - последние строчки и… слезы. Прячусь за машину, - не заметили б! И поворачиваюсь лицом к ветру, - может, осушит? И отвлекаю, утешаю себя: вон, школьники сидят вокруг бурта, картошку перебирают… глубоко вдыхаю, выдыхаю… и куртки у них пестрые, яркие, бурт - словно клумба. Но слезы с ресниц ни-икак не скатываются!.. и не обсыхают, и утереть их нельзя. Не хочу, чтоб Лис видел! А он уже подходит:

- Всё, поехали… 

Заметил ли? Но до города - ни-и слова. А когда приехали и вышли из машины, то услышала: 

- Ну... Бет, Вам налево, мне направо… - И смотрит, и говорит тихо: - До свидания, Бет.

И я смотрю ему в глаза (Видите, уже нет слез.) 

- Всего доброго, Лис… 

И уже иду в незнакомый двор среди девятиэтажек... Да нет, не двор, а пустырь, и только в центре - качели, лесенка, лавочка. Сажусь, но опять - слезы! А вокруг - сотни окон, и я одна - перед ними. Слезы, пожалуйста, не надо! Но сползают по щекам, капают. Украдкой утираю... чтоб окна не видели, да и люди… и когда проходят слева – отворачиваюсь вправо, когда справа... а если и с той, и с дугой стороны, - а, пусть видят. Но заскрипели качели под малышом… да и пустырь двора давит, давит… и окна-окна-окна слева, справа, за спиной. И ухожу по незнакомым проулкам.

А слезы так и не вылились, а просто затаились. И только ли виной - «Тётка Егориха?»

 

Она сомневалась… А я – нет, ибо видела, что они были бы отличной парой, если бы... И даже иногда в шутку подталкивала её к Сомину:

- Слушай, а, может он разведется с женой. Ведь не любит её, а значит…

И рассказала ей такой случай:

- Как-то сижу в монтажной, жду, когда Наташа смотает сюжеты на бобину и вдруг слышу:        

«Есть хочу. – Вошел Сомин, потирая руки, и добавил: - Вот сейчас приду домой и как приготовлю себе что-нибудь вкусненькое!» Удивилась: «Что, сами готовите?» А он… и с такой злостью: «А кто ж? Моя сволочь...» При чужих-то людях и так… о жене! Ну и сказала ему это, а он: «А как о ней? Вчера шорты сыну сам штопал… да и носки никогда ему не зашьет, «Новые купи»! - передразнил. - А-а, все с женами так живут». И махнув рукой, вышел.

Рассказала это Беле, и услышала: «Может, он и плохо живёт с женой… - И с грустью посмотрела на меня: - Но о чем ты говоришь? Разве может быть между нами что-то, кроме…  Во-первых, я старше его, а во-вторых, еще и дети при мне. Ну, зачем я ему… такая? Так что никаких «значит» быть не может.» И после этого разговора я не говорила ей ничего подобного, - в таких делах советы неуместны, - но видела, чувствовала, что в моей подруге день ото дня что-то меняется и… Словно глубинно начинает звучать тонкая струна.

  

Сегодня, на монтаже я:  

- Вы не написали подходящей реплики, чтобы я смогла вставить в сюжет кошек. Зачем тогда их снимали?

Он:

- Вставьте под эту фразу: «Даже человек без фантазии может себе представить, что делается здесь в затяжные дожди».

Я:

- Под это - плохо. Причем здесь кошки? Лучше - сюда.

И опять спорим... Наконец он, тихо:

- Бет, о какой ерунде...  мы... (Взглянул-то как! И впрямь...)

Потом уходит торговать сосисками, которые привезла член профкома Сергеева, а я остаюсь монтировать. Нет! Всё сегодня нелепо, всё не клеится! Но приходит:

- Смонтировали?

- Нет. И больше не буду. (Лис, не могу сегодня!)

- Но Бет, всех не оплачешь. - (Лис, дорогой мой Лис, да не о том я!) - Я из командировки автобусом ехал, рядом мужик сел с семилетним мальчиком, а тот по дороге р-раз!.. и умер. (Нет, не понял.)

И всё же улыбнулась:

- Лис, Вы - это Вы, а я... - и отвернулась. И вышла. Но возвратилась: - А сюжет я смонтирую завтра, так что не волнуйтесь. (Жаль, что не понял). - Постоял. Попробовал пошутить. - Да не надо, - отмахнулась.

 

Сегодня привел на запись передачи сына:

- Может быть, - наклонился к нему и показал на пульт, - Белла Эмильевна разрешит тебе кнопочки понажимать? – взглянул почти робко.

А у меня как раз голова болит, болит!.. никого бы не видеть, не слышать! И даже его. Но снова поднимается на пульт:

- Вот фотографии архивные… показать бы в эфире.

- Хорошо, покажу. Передайте ассистенту.

Уходит, а я разрешаю Саше «понажимать кнопочки»:

- Смотри во-он на тот монитор, там сейчас твой папа появится.

И нажимает кнопочки… аккуратненький, красивый мальчик, его сын.

 

Сложная ситуация складывалась у Белы, - двое детей, а тут появляется талантливый и симпатичный журналист, в котором она видела… а, может, только хотела видеть то, чего в своё время недоставало в муже. Ведь было в моей подруге нечто такое, что и во мне, - неугасающее желание высматривать в тех, кто оказывался рядом, лучики света, которые, проникая в душу, помогали бы отыскивать то, что приподнимало над буднями жизни.

 

Вчера на троллейбусной остановке Лис подошел ко мне, а лицо… Лицо его светилось тем светом, который… Но, вопреки этому сиянию (Испугалась?) сказала скучно: 

- Давайте сделаем «Прямой провод» и впрямь прямым. (Нашла, о чем заговорить!) И пусть начальники сами принимают вопросы.

- Нет, не захотят, я их знаю. (Бет, не надо сейчас о начальниках!)

Но подошла «четверка», вошли, сели, а я опять:

- Ну, тогда в холле поставим параллельный телефон, ассистенты будут вопросы принимать. (Зачем несу ерунду?)   

- Нет, зрителю всё равно, прямой ли эфир, кривой… 

И говорит уже так громко, что женщины, сидящие впереди, оглядываются, а я:

- Не думайте так о зрителях, - сказала тихо, подавая пример, но он все так же:

- Зрителю просто надо слышать ответ на свой вопрос.

- Не кричите, Лев Ильич, а то уже весь троллейбус нас слушает.

А он – всё так же:

- Да и начальники... Им бы лишь отметиться в «Прямом проводе.

И встал, чтоб выходить, взглянул с упрёком:

- Прощайте, Бет!

Почему «прощайте»? 

 

Знаю, слышу: до его эфира еще два часа, и он слоняется по коридору, пощелкивая пальцами. Вызывает? Значит, не совсем простился. Но не выйду. Сам придет... И входит:

- Что же это Вы, Бет, вчера так и не отоварились? Чай индийский привозили, горошек зеленый, конфеты, голубцы в банках...

- Да вот... Ждала-ждала, когда очередь рассосется, а она - всё никак.

Мои коллеги притихли, слушают: 

- Зря-зря, - остановился возле моего стола, поправил расползшиеся сценарные листки.

- Да ладно, Лев Ильич, - не взглянув, прижала листки рукой, - что было, то прошло… фик с ними, с голубцами, которые в банках. (Нет, не взгляну на Вас, не хочу, чтоб коллеги…) – Но всё ж взглянула коротко: - Что у Вас сегодня? Будете отвечать на вопросы любимых телезрителей?

- Да, ответим… любимым…

Постоял, еще раз подровнял листки (Пальцы-то у него какие длинные!) и, не дождавшись моего взгляда, нерешительно вышел. Потом вместе дежурили на пульте, - если Москва начнет футбол, то «бросим» в эфир объявление, что наших передач не будет. Но футбола не было, так что он «отвечал любимым», я «выдавала» новости, а после эфира вместе шли к троллейбусу по подсохшей тропинке вдоль оживающих акаций.

- Лис, - обернулась к нему, - а ведь весна!

- Нет, осень, - не оторвал глаз от тропинки.

- Да взгляните вон на то поле, через дорогу, озими-то как заизумрудились!

- Нет, все равно осень.

- Это в Вашей душе, а не....

- Да, в душе.

Как раз подъехала его «единица», прыгнул в нее:

- До свидания, Бет!

- Всего доброго, Лис!

 

Ехали и сегодня вместе. Стояли на задней площадке, притиснутые к окну, и я через забрызганные стекла всё смотрела на выплёскивающиеся из-под колёс лужи, на последние ошмётки снега, - ведь уже во всю резвилась весна! - а еще - на уплывающие дома, в окнах которых металось отражённое солнце, на мётлы черных лип, обрезанные ветви которых отчаянно тянулись в небо, и тут ненароком набрела на слово «счастье»:

- Мопассан писал, - сказала, прикрыв глаза от солнца, сверкнувшего из лужи, - что при всей своей славе и деньгах, был счастлив только минут пятнадцать.

- Е-рун-да! - словно отрезал. - Счастья вообще нет. Одна физиология.

- А если, к примеру, - засопротивлялась, - художник всю жизнь мечтал написать что-то такое и наконец… 

- И это физиология, - обрезал мой финал.

- А чувство матери, - не унялась, - когда вдруг входит сын живым, хотя уже и не надеялась...

- Тоже физиология.

 И всё это - громко, с вызовом, в набитом троллейбусе! (Да что с Вами, Лис?)

А выходя, бросил:

- Будьте счастливы, Бет!

И я, зажатая в угол чьими-то спинами, улыбнулась:

- Постараюсь. 

 

Из моих дневников:

«Смотрела в аппаратной, как записывали передачу Льва Ильича «Экран», и на этот раз вела ее не Рубина, а он сам. Как же всё не интересно, серо, - просто представлял рекламные ролики фильмов. Вышла во двор, присела на нашу «завалинку» погреться на солнышке. А вот и он. Подошел, сел рядом. Подумалось, интересно, а что ответит, если скажу ему о своём впечатлении? И стоит ли говорить? Но всё же спросила:

- Лев Ильич, зачем Вам нужна эта дешевка? - Взглянул удивленно. – Ну… «Экран» этот.

Не надо бы Вам… серьезному, умному журналисту вести такое.

Помолчал. Опустил голову.

- Да я только два выпуска проведу, Афронов так посоветовал, а потом отдам Рубиной, ведь она отлично провела интервью с Мироновым, да?

-  Неплохо… А Вам надо бы придумать какую-либо интересную передачу, чтобы люди знали…

- «Люди знали»… - перебил огорченно и встал: - Вы же понимаете, что людям многое знать не положено, да и начальство наше...

И встал, махнул рукой, зашагал к корпусу».

И Сомин был прав. В те социалистические времена начальство только и было озабочено, как бы не пропустить идеологического «вывиха» журналистов и не рассердить Обком, не навлечь на себя... А, впрочем, отвлеклась я, и снова – к дневникам Белы.

 

Подхожу к корпусу, открываю дверь. Да, стоит в курилке с операторами. Теперь он ча-асто вот так… Встречает? Как же хочется подойти, сунуть руки под его куртку-дублёнку, прижаться щекой к плечу! Но прошмыгиваю мимо, бросив всем «здрасьте», от которого и ему – «кусочек».

А после обеда, когда поднималась в аппаратную, окликнул:

- Бэт, разрешите узнать! – Оглянулась, остановилась. - Если делать стоп-кадр, то после него обязательно нужен ракорд на семь-восемь секунд? (А в глазах-то – совсем другое!)

Объясняю. Нет, не понимает. (Хочет просто побыть рядом?) И опять говорю, а он смотрит с полуулыбкой: 

- Пожалуйста, еще раз. 

- Лис, у меня через две минуты эфир (Да рада я Вам, рада!) и поэтому в последний раз популярно объясняю: восемь секунд нужны для того, чтобы дать команду на включение синхрона, что ж тут непонятного?

- Все. Понял, - словно точку ставит.    

А я уже иду в аппаратную… а он остается там, на ступеньке, и знаю!.. смотрит вослед.

 

Записывали кадры к журналу, «воплощая» мои идеи и был послушен, даже робок, так что всё получилось отлично. Потом вместе торопились к Комитетскому автобусу, - ждали только нас, - стояли рядом, говорили о том, что получилось, что – нет и никого не замечали, а когда шофер вдруг притормозил и меня бросило прямо на него, то я, схватив его за плечо, вскрикнула:

- Ой, держите меня! 

И он покраснел!

 

Заходит в наш кабинет часто и тогда выходим в холл, садимся рядышком в зеленые кресла, и «ведём творческие беседы», вот и сегодня… Советую записать с ПТВС цикл передач: «Диалоги с улиц». 

- Да, хорошая идея, - не отрывает глаз от моих рук.

А в них – карандаш, и я поигрываю им. 

- А еще можно сделать выездной «Прямой провод» из села, - не унимаюсь. - Да, опять согласен… и всё так же смотрит на руки. - А если пригласить еще и ученых из сельхозинститута, - разыгрывается моя фантазия, - чтобы советы давали… (Да что ж он прилип к моим рукам?)

И прячу их подмышки. Тогда вдруг встаёт и уходит. Что это было?

 

Да знала, знала Бела, «что это было»! Но то ли не хотела верить, то ли боялась… Да и мне всего не говорила, если иногда и спрашивала: как он – к тебе?.. а ты к нему? А, впрочем, если бы и рассказывала? Ведь тот сложный клубок из разноцветных нитей, который наматывался вокруг её сердца, размотать мне было бы не под силу, - все нити уже переплелись, образуя некий меланж, и ей предстояло жить с ним, не ожидая советов.  

 

Лис был на встрече с актёром Янковским и рассказал, что тот говорил:  

- Мережко написал сценарий фильма «Полеты во сне и наяву»* о себе и отдал режиссеру Балаяну, тот почитал и говорит: «Да нет, это не о себе ты написал, а обо мне», и отдал Янковскому, это, мол, о нас с Мережко, а тот: «Это - не о вас, а обо мне». – Помолчал, а потом добавил: - Ну вот... А я посмотрел фильм и понял: обо мне он.

А фильм отличный. Последний эпизод: сырой, туманный луг, копны сена, ребятишки меж них катят на велосипедах, а герой фильма с пучком соломы... как с потухшим факелом бежит впереди них… нет, мечется меж ними, а потом оседает у стожка, скуля, сворачиваясь калачиком и наскребая на себя шмотья сена… Да, в Лисе проскальзывает такое же.

 

У меня - ранние «Новости», поэтому с обеда возвращаюсь комитетским автобусом и сижу, читаю, но... Жаль, что так быстро приехали. И уже выхожу, а на проходных сторож радует: продукты, мол, привезли, идите получать. И впрямь, торгуют профгруппорг Сергеева, монтажница Наташа и Лис… Знаю, сам напросился в помощники, чтобы продуктов больше перепало. Ладно, прощу ему и это… А он сидит в углу, жует бутерброд с колбасой и лицо у него серое... как газетный лист. Как же ему там тошно! А Сергеева уже взвешивает мне несколько окуньков, полкило колбасы и теперь высчитывает сдачу, но отвлекается. Стою, жду. Сзади шумит очередь, а она всё считает, считает... уже и ругается с кем-то! И вдруг слышу:

- Бела Эмильевна, - он! - да уходите же Вы! 

Ну да, ему тоскливо там!.. тоскливо среди этих банок, рыбин, колбас и не хочет, чтобы видела таким…

- Рада бы, - уже не смотрю на него: - да меня Инна Сергеевна не отпускает.

Но та уже сует мне сдачу. Беру пакет с окуньками, колбасу, поворачиваюсь… 

- Бела Эмильевна, - опять он, - а майонез? - И протягивает баночку… и смотрит в пол, а у меня руки заняты:

- Ставьте сюда, - подставляю книгу: - А, впрочем, - отдергиваю томик, - лучше сюда, на куртку. 

И майонез повисает в воздухе... А за его спиной, на подоконнике и столах - батоны колбасы, обрезки колбасы… а за его спиной, прямо на полу, на мокрых газетах синюшные окуньки с отчаянным предсмертным взглядом выпученных глаз и открытыми в последнем вздохе ртами… Не хочу-у!

 

Не хочу и я хотя бы на минуту возвращаться в те времена, но… Ах, как же было обидно!.. да и теперь еще жива в душе та обида, что унижали нас тогда, - плохо кормили, плохо одевали и заставляли жить под неусыпным оком «ведущей и направляющей»… Но всё, всё! Больше не буду возвращаться в ту эпоху, а только - за Белой и Лисом.  

 

Теперь часто бывает так: он приоткрывает дверь, заглядывает:

- Покурим?

И идем «курить»: «У меня идея» - он. «У меня тоже» - я. И стоим, обсуждаем, прислонившись: он – к батарее, я – к косяку двери. А возле нас - туда, сюда! - шмыгают, приостанавливаются, прислушиваются коллеги. Он курит, разгоняя дым рукой, если морщусь, а когда рядом останавливается еще и Мохеева, с улыбочкой поглядывая то на него, то на меня, он говорит:

- Вот, пожалуй, и всё... (Не надо нам… при ней…) 

- Ага, - я (Да, Лис, да.).

И расходимся.

 

Летучка. Он сидит напротив меня и лицо у него светится! Таким еще не видела. Но вдруг Сергей Васильевич спрашивает меня:   

  - Бела Эмильевна, Вы работаете с Соминым, так и скажите нам: чего не хватает Льву Ильичу, как ведущему?

Смотрю на Лиса. Сказать или не сказать? Ведь если скажу, то этот удивительный свет погаснет.

- Да я уже ему говорила, - хочу ускользнуть от ответа, - так зачем же и здесь...

И вдруг Лис:

- Говорили? Мне? – И лицо почти гаснет. - Вы только и сказали, что все нормально и никаких замечаний нет. (Чего испугался-то?)

И эта его боязнь словно подхлестывает меня:

- Я сказала Льву Ильичу, что ему не хватает наступательности, что ведущий должен отстаивать интересы телезрителей, а он лишь озвучивает их вопросы. (Ну да, погас свет. А жаль.)

 

На работу мне сегодня к трем, но знаю, уверена: сейчас позвонит. И точно:

- Бет, узнали? - И какое сейчас лицо у него там, на другом конце провода? – Скажите, задавали вчера вопросы во время эфира? – спросил, словно крадучись.

- Да, задавали. И ассистент передаст их Вам, так что, всего доброго, Лев Ильич.

И его тихое:

- Всего доброго, Бет. 

А когда уже шла через двор к студии, окликнул:

- Бет! - И подошел. И стоим теперь под смеющейся, распахнутой всеми своими цветками грушицей. – Что-нибудь придумали для очерка о Козьме? (А лицо-то снова светится!)

- Придумала, - улыбнулась. Ну как не ответить улыбкой? - Но боюсь, что мои придумки не выдержат испытания Вами. (Взглянул-то с каким упреком!)

А рядом – пронизанные солнцем и тоже смеющиеся ветви берёзок. А над нами небо чистейшей голубизны с парусами облачков. Ах, быть бы с ним такой же открытой, как это небо!.. Но мы - о том, что надо бы афоризмы Козьмы экранизировать, о темах к следующему выпуску, об уже снятой киноплёнке… А ведь всё это – фон, маски, а в нас – другое, другое!.. Но его зовут. И уже уходит, но оборачивается:

- Сейчас с радистами в волейбол играть будем. (Хочет, что б осталась?)

- Чего же раньше-то не сказали? Поболела бы... за любимую команду.

- Еще не поздно. (Останьтесь!)

- Да уже и поздно… и «до свидания» уже Вам сказала.

- Так снова поздоровайтесь. (Пожалуйста!)

- Нет, не буду... уж.

И машу рукой, и ухожу. Ну, почему не осталась?!

 

Теплые дожди, напитанная влагой зелень и вдруг – солнце! И кроны берёз засияли каким-то божественным светом, - словно изумрудами вспыхнули!.. Вот так и его лицо. И кому этот свет? Если мне, то почему не только радуюсь, но и боюсь? 

 

Так всё же боялась… И понимаю чего. Ведь чувствовала, что разгорающаяся увлеченность Соминым может разрушить её, хотя полностью и заполненный заботами о детях, но всё же устоявшийся семейный уют, - сбить ритм жизни, в котором одна тянула лямку.

 

Снова опаздываю на работу… Но вхожу в корпус, а Лис уже стоит в курилке в компании своих «подопечных».

- Что это Вы сегодня раньше времени, Бела Эмильевна? – улыбается через дымку сигареты.

Знаю, иронизирует, но прошмыгивая мимо, бросаю:

- Ну, как же… как-никак, а Ваш «Прямой провод»! 

Бросила сумку на стол, причесалась… Я-то сегодня в сером костюмчике с белой кофтой… и еще раз взглянула в зеркало: а еще ничего я! Вышла в коридор. Вот он, идет навстречу.

- А, собственно, - приостанавливаюсь, - какие у Вас претензии ко мне? - И улыбаюсь приветливо: - Всё, что надо для передачи, сделано, все, что нужно, найдено.

- Нет-нет, никаких претензий! - выписывает руками какой-то знак, а лицо…

Лицо-то светится, сияет!.. Потом просматривали сюжеты, уточняли сценарий, и он был тих, послушен. В ожидании эфира, ушла к себе, раскрыла книгу, но тут же вошел, присел за соседний стол, начал раскладывать сценарий… Как же прекрасно лицо его вот таким!.. Светилось и во время эфира.

 

Сегодня, когда столкнулись в коридоре, почему-то спросила:  

- Ну, как чувствуете себя после вчерашнего… прямого эфира?

- Хорошо, - вспыхнул «остатками» того самого света. - Вот только... – И в глазах метнулась взволнованность: - Спать хочется.

Удивилась:

- И мне…

Да, странной была ночь. Просыпалась, засыпала, вновь просыпалась, - словно будил кто-то! – и всё думалось: что же делать, что же делать? Ведь жить с мифом прекрасно, но и мучительно.

 

Как раз отношение к мифам и сближало нас с Белой, - ведь жить только рутиной иногда бывает так невыносимо! Поэтому вершить свои, хотя бы маленькие мифики, было заманчиво, чтобы наполнять чувствование жизни совсем иными красками. А как-то Бела сказала: «Послушай, а, может, мой миф, оплодотворённый реальностью, и станет правдой? Говорят, что даже слова материализуются, а уж мифы и подавно должны!» - и рассмеялась, глядя на меня в надежде, что поддержу её предположение. Но я ответила то же, что думаю и теперь: миф – совершенно иной «жанр» жизни, и если перетащить его в реальность, то получится нечто совсем иное, так стоит ли пытаться делать это? 

 

Вчера.

Знаю, он сидит в холле и ждет меня. Иду, сажусь рядом:

- Лис, а я уже не с Вами, - притворно вздыхаю.

- Как… как это? – словно вздрагивает.

- Да вот... Другому режиссеру отдали наш ЮКП, а меня бросили на монтаж очерка.

- Да это ничего, - расплывается в улыбке и хлопает ладонью по дипломату, - ЮКП это ерунда! Я уж подумал, что «Козьму»...

- Да и «Козьму» можно бы. (А ведь испугался!) И от радости капризничаю: - Ску-учно мне что-то стало с Вами, на съемки с собой не берете. (Лишнее сказала.)

- Бет, - вспыхивает – Вы просто… вредитель какой-то! Это Вы не хотите со мной ездить, а сейчас… с мерзкой улыбочкой… мне?

- Лис, - обалдеваю, - в таком тоне нам лучше не разговаривать.

И встаю. И с той самой «мерзкой улыбочкой» иду к двери.

А сегодня вошел, положил на стол фотографии.

- Лис, присядьте... - сказала тихо. - Не люблю, когда стоят рядом.

Сел и:

- В другой раз не сел бы, но сегодня…

Но тут же встал, подошел к окну, уставился на березку, которой частенько любуюсь и я. Да нет, вроде бы не обиделся за вчерашнее, что ушла от него.

Да и на записи передачи был мягок, уступчив, - даже угодлив.            

- Лис, ну, зачем Вам режиссер? - улыбнулась, когда даже фотографии расставлял по пюпитрам. - Вы же сами все делаете, Вам и ассистента хватит.

Ничего не ответил. А потом ещё и пропуск для выступающего понёс на проходные.

- Лис, это обязанность помощника режиссера, - тихо бросила вослед.

Нет, пошел... Смешной!

 

Приоткрыл дверь, спросил: есть ли у меня сценарий ЮКП? (А ведь мог бы просто позвонить.) Теперь мы - в студии, и он сидит на вращающемся кресле, а я стою у пюпитра:

- Лис, - словно упрашиваю, - ну не по злобе говорю: лучше Вам самому монтировать следующего «Козьму», или с другим режиссером.

А он, кругами вращаясь в кресле и глядя в пол, тихо чеканит:

- Но-я-же-вам-мно-гое-ус-ту-пил-при-пос-лед-нем-монтаже!

- Да, уступили, - останавливаю кресло за подлокотник. - И все же не даёте монтировать так, как хочу.

- А мне кажется, что я уже всё вам сдал, - пытается снова раскрутить кресло: - за исключением…

- Значит, этих «исключений» слишком много, - отпускаю его.

И уже опять вращается, упрекая меня, что не езжу с ним на съемки, а я:

- Зачем режиссеру ездить, если у журналиста на первом плане - текст... как на радио, а не телевизионный образ, - резко останавливаю вращение. - Вы же к кинопленке - спиной... как сейчас - ко мне.

Но он уже смотрит в глаза:

- Да мне некогда к ней - лицом!

- Не «некогда», а не хотите.

И выхожу из студии.

 

Когда готовились к записи, пришлось спорить с инженером, - «Надо было раньше подавать заявку на дополнительный рулон!» - а Лис стоял рядом и молчал. Стало обидно. И когда ехала домой, в душе металось: почему с такой болью воспринимаю даже малейшую его жёсткость? Сказать себе: а-а, всё – забава, ерунда! Но с «ерундой» сразу уйдёт и что-то трогательно-робкое, мучительное и радостное, - всё равно как спадут прекрасные одежды, обнажив серое рубище.

И сегодня ему - ни слова, ни взгляда. Я - только режиссер… ну, может быть, совсем чуть-чуть женщина, «умудренная годами». И хорошо-то как, легко-то как, но...

 

И запись обрывается. Припоминаю, что, пожалуй, именно тогда, в пору начинающегося их противостояния, я почувствовала, что Сомин для Белы – не только увлеченность талантливым журналистом, но и нечто большее. И особенно это проявлялось тогда, когда ей не нравилось отношение Льва Ильича к тому или иному явлению. Да-да, именно тогда, после того случая… А было так: и записана была та их передача, только при выдаче Белле надо было в эфире сделать киновставку, но с ней-то и получилась накладка, после которой на другой день она пожаловалась мне: «Почти всю ночь не спала. И всё металось в голове, металось: ну почему пошел не тот сюжет, а другой? Ведь я всё проверила с киномехаником!». Помню, пошли мы тогда с ней в аппаратную, начали выяснять это «почему», просмотрели кинопленку еще раз, убедились, что синхрон тот самый, который и был нужен, и киномеханик уверяет, что именно его и включал, но…  Белла стоит рядом, пальцами сжимая виски: «Болит, болит голова!», да и нервы у неё на грани срыва, и тут входит Сомин, слушает наш спор с киномехаником, но молчит. Посматриваю на него: если неравнодушен к Беле, то сейчас поможет ей разобраться в этой накладке или хотя бы посочувствует своему режиссеру? А он вдруг поворачивается и уходит.

И дальше – конец записи Беллы о том же случае:

 

… Пряча слезы, выхожу во двор, прячусь между старым автобусом и забором. Ну почему Лис не попытался разобраться вместе со мной, почему не поддержал, не попытался успокоить, а просто повернулся и вышел?

А в понедельник еду на работу и думаю: хотя бы летучки не было! Но как раз на неё и угодила. В конце обзора Афронов говорит:  

- Да-а, такой отличной передачи у нас еще не было, надо её отметить. - И смотрит на меня: - Но только без режиссера. Бела Эмильевна, Вы согласны?

Молчу. А что скажет Лис? Но и он молчит. Ну, хотя бы слово - в мою защиту!

 

Почти с месяц записей Бела не делала, - наверное, слишком больно было что-то писать, ведь к разочарованиям в людях она так и не привыкла, а уж обмануться в том, в кого была влюблена!.. Но мне ничего не говорила, и я лишь предполагала: да, конечно страдает.

 

Вчера на репетиции «Козьмы» Сомин снова лез во все дыры. Иду с ассистентом в студию, чтобы объяснить, как ставить на пюпитр стакан с мутной водой, а он - следом:

- Да я уже объяснял…

- Лев Ильич, - оборачиваюсь, - Вам не надо этого делать, это – моя забота.

Пока ничего не ответил. Теперь говорю Татьяне:

- Воду в стакане взбалтывать не надо, пусть такая и будет.

- Я и это ей сказал, - слышу над ухом.

- Лев Ильич, прошу Вас...

- А-а, я вообще могу ни во что не вмешиваться! Я вообще... - взмахивает руками.

- Вот и прекрасно, - перелистываю сценарий, - и идите в холл, ждите, когда Вас позовут.

Операторы, ассистенты заглатывают этот диалог с улыбочками, а он вылетает из студии, и уже до тракта не вижу его и не слышу, а на видеозаписи был подчёркнуто деловит, беспристрастен и даже неприятен. А сегодня... В ожидании эфира, сижу в холле, смотрю фильм о Сингапуре. Входит.

- Хочу в Сингапур, - бросаю, «не замечая» его.

- Бела Эмильевна, - уже стоит напротив, - завтра можно монтировать первый сюжет «Козьмы».

А я... а мне сегодня сидеть бы где-либо в уголке, в тишине и ни-ко-го не видеть! И даже его! Но он - надо мной, а я - внизу, в кресле.

- Лев Ильич, - не отрываю глаза от Сингапура, - я четвертого в отпуск ухожу.

- Это… когда четвертое? (Какой же серый!)

- В понедельник.

- Что ж вы так... сразу? (Какой же неприятный!)

- Да вот... Так получилось.

- А я думал, что успеем с Вами «Козьму» записать. (И сказал серо.) Я-то уйду одиннадцатого.

- Значит, не успеем. (И не взгляну даже!)

Улочки, базары Сингапура... Постоял, помолчал, вышел... Да! А на летучке-то он сказал: «Я же предлагал Беле Эмильевне киносюжет записать, а она не захотела, вот и накладка…» А, ведь не говорил, не говорил этого! А если б и говорил, то зачем было на летучке… всем! Это всё равно, что предать! Вот и теперь постоял, ушел… С такой «концовкой» и ухожу в отпуск.

             

И снова вспоминаю: когда Бела красивая и помолодевшая возвратилась из отпуска, - с детьми ездила в Крым, в Ялту, - то я подумала: наверное, стряхнула с себя грустную влюблённость в Сомина и связывать их будет только работа. И даже стало жалко прощаться со своими «объектами наблюдения», но оказалось, что самое увлекающее только начиналось.   

 

Как же невыносим первый день на работе! А тут еще… Как вести себя с Соминым? Отстраниться, замкнуться или простить и по-прежнему быть мягкой, уступчивой? Он же единственный журналист, с которым интересно работать. А-а, как получится.

И вот уже сижу в монтажной с Ниной, она расспрашивает, как отдохнула, где была, но вдруг, без всякой связи, говорит:

- А мы тут с Сомины «Козьму» монтируем. Пленки наснимал! Сейчас придет. 

И входит: 

- А-а, Бет! – сказал вяло: - Здравствуйте-здравствуйте...

И только-то? Ну, и хорошо. Тогда и я - так же… И сразу стал рассказывать, как надо сюжеты монтировать и что следующий выпуск «Клуба» хочет взять Москва. Слушала его, просматривала плёнку, вчитывалась в сценарий… серо, не остроумно написано. Да и сам какой-то потухший, жалкий. И чуть позже тихо спрашиваю:

- Лев Ильич, Вас что… совсем жизнь затуркала?

- Да вроде бы нет, - взглянул удивленно. 

 Тогда, чтобы оживить, начала подбрасывать идеи:

- Подснять бы к фельетону об уборке заголовки из газет с «битвой за урожай». А здесь вставить, как закрывают вагон на замок... Снова взглянул удивленно:

- Хорошо, сделаю.

- Надо бы и заставку новую смонтировать.

- Сейчас уже некогда, Бела Эмильевна, - и глаза ожили, - к следующему выпуску журнала, хорошо?

И уже ближе к вечеру листали подшивку газет, отыскивая заголовки с «битвой» и он сам, а не ассистент, для съемок выносил пюпитр во двор, раскладывал газеты, а лицо... Лицо было серым, тяжелым, и только, когда в холле уточняли, где давать архивные фото, где документы, в глазах вспыхнул интерес.

 

- А, впрочем, сами думайте, - бросает мне с заднего сиденья нашего старенького «козла», - а я сегодня отдыхаю.

Это он, оператор и я едем в Красный Рог, в музей Алексея Толстого снимать сюжет о Козьме Пруткове. А накануне-то:

- Ехать ли мне с вами в Красный Рог*? - зашел, взглянул вопросительно: - Нужен ли буду… Вам?

- Могу обойтись… и без Вас, - улыбнулась.  

Хотя и октябрь, но тепло, даже жарко, березы еще не желтые, а лишь чуть-чуть поседели, между них мелькают черные лоснящиеся отвалы вспаханной земли, изумрудная зелень озимых, а там, вдалеке, темнеет лес. Вот бы увезти все это с собой!.. Но приехали. Директор музея идет справа от меня, Лис – слева. Идёт и молчит, а если что спрошу, то: «да», «нет», «да»… Но как же хорошо, что молчит! Перед входом в музей раскинулась уже сбросившая листву яблоня. Кивну на неё Лису: смотрите, словно перевернулась корнями вверх! А он лишь кивнёт. Ах, как же здорово, что рядом… и молчит! Зато директор всё сыплет и сыплет:

- На парк, на усадьбу наступает соседний Дом отдыха, вон, видите? – И укажет на двух мужиков, проходящих с гармошкой. - И целыми днями вот так...

Но Лис опять молчит. Потом – съемки в музее. Когда предлагаю снять портрет Козьмы через свечу - ни слова против, когда попрошу подуть на шторочку, дует, усаживаю за стол, чтобы полистал томик Толстого, листает. Ну какой же сегодня!.. И улыбнусь:

- Не хотите ли вставить в сценарий такой текст: у Козьмы Пруткова было три отца и ни одной матери.

- А куда? - сдунет пыль с бюста Козьмы.

- Ну... хотя бы вот сюда, - покажу сценарий.

И согласится.

Ближе к вечеру ехали назад. Снова мельтешили желтые, зеленые, черные полосы, наплывали и проносились веселенькие облака. Лис сидел позади, что-то вяло и неохотно отвечал оператору, а когда я, собрав волосы в узел, закрепила их заколкой, то и вовсе замолчал, отчего повисла длинная пауза... Да нет, говорили мы с ним, говорили, и радость билась в груди, но почему-то поспешила её развеять:

- Что это? – спросила, увидев невдалеке длинное темно-зеленое строение.

 - Овощехранилище, - ответил Гена.             

- Металлическое что ли?

- Нет, надувное, - вдруг ожил Лис. - Роту солдат вызывают, вот они там стоят и дуют, дуют… надувая.

- А в выходные? – поддержала шутку. – Ведь, поди, сдувается?

- А-ага, - наклонился ко мне: - Но они с понедельника снова дуть. И так до четверга. Что сегодня, четверг? Во, видите, какой надутый?

И снова повисла пауза, а я, словно испугавшись её - опять:     

- Что-то дымно во-он там... в лугах.

И услышала:

- Это партизаны Голубой мост взорвали*.

- Опять? - шутливо удивилась. - Ведь полвека прошло, как…   

Но на это ничего не ответил.

А рядом все плыли-проплывали, размытые голубоватой дымкой поля, лужайки, проносились стайки берез, успев шепнуть мне что-то упоительное своими желтеющими прядями. Ну да, да, я слышала, слышала их! И как же не хотелось выезжать из этого удивительного, необычного, наполненного до самых краев и грустно-счастливого дня!.. Но показался город… но уже замелькало в голове: «Заехать в Комитет и получить аванс?». А это значило: вот и всё… вот и разбился мой… нет, наш счастливый день о город белокаменный.

 

Вот так… Значит, Белла не оставила свою влюблённость там, в Крыму, а возвратилась с нею, затаившейся, и теперь, в этой поездке, та встрепенулась и ожила. 

 

Если Лис не ездит на съемки, то по несколько раз в день может приоткрыть дверь и пропеть: «Здра-австуйте, Бет!» И с интонацией… моей интонаций тех далеких дней, когда еще могла не скрывать своей симпатии к нему. И это «здра-авствуйте» - словно зов.  

           

Всю неделю он был в командировке, а сегодня к вечеру, впорхнул:

- Здра-авствуйте, Бет!

И присел напротив. И смотрит, не отрываясь, а я… (Лис, ведь рядом - глазастые редакторы наши!) буднично тяну:

- Ну-у и как порабо-отали, что наснима-али?          

А он всё равно смотрит и молчит, а на лице… Будто вернулся из какой-то солнечной страны и солнце - еще на его лице! Нет, «не замечу» этого свечения, и уже канючу, глядя в стол:                                                    

- Жаль, очень жаль, что ничего не успели снять под афоризмы Козьмы...

- Бет, да бог с ними, с афоризмами! (Главное - мы рядом!) Что сняли, то и сняли. (Да-да, радуюсь, и пусть все видят.)

А я… а во мне ночью опять: нет! Ну, как может всё это продолжаться?  Надо что-то делать, что-то придумать, что-то надо…

 

Ведь Бела до конца так и не призналась мне в своей влюблённости. И, наверное, потому, что не хотела, чтобы я… Ведь прикосновение даже близкого человека к столь трепетному чувству могло вплести в сотканную ею гармонию нечто разрушающее. Да я и не хотела, чтобы она раскрывалась, мне было достаточно видеть то, что замечала и домысливать так, как хотелось. Ну а в Сомине мне виделось другое, чего Белла пока не хотела… или не умела замечать. Но зная её повышенную требовательность к людям, ждала: вот-вот заметит, вот-вот столкнется с этим «другим» в Лисе, и что тогда?

Моя запись:

«Вчера с Соминым записывали выездную передачу, сегодня - просмотр, монтаж, а у меня с ночи голова болит!.. Утром звоню ему: 

- Лев Ильич, сможете во время просмотра прикинуть что оставлять, что - нет? Чтобы потом мне легче было монтировать.

- А вы? - он.

- Что, я? Эта передача не режиссерская, а журналистская, Вам и думать.

- А Вам?

- Лев Ильич, - игнорирую вопрос, - Так как же?

Пауза. Потом слышу:

- Да.

- Ну, да так да. В половине третьего буду.

Но пока лечилась, приехала только к трем, а он, наверное, воспринял это по-своему и на просмотре был замкнут, молчалив, а на мои жалобы из-за трудной записи, - выходили из строя камеры, - ни звука.

- Сомин, - шутливо возмутилась, - Вы можете посочувствовать человеку-режиссеру? И кто только вас таким бесчувственным вырастил?

И опять - ни-и звука! А потом… Захотел вставить не фокусированный план, а я: 

- Но это же брак, нельзя его брать.             

Нет, стал настаивать, ему, видите ли, он позарез нужен! Хорошо, уступила, и тут же услышала: «Если на летучке об этом плане скажет контролёр, то моё дело – сторона». Взглянула: что Вы сказали?.. Но он ничего не ответил и отвернулся».

Но об этом случае я не рассказала Беле, ибо была уверена: рано или поздно сама столкнётся с подобным.    

  

Запись «Прямого провода» в Доме политпросвещения. Приезжаю. Вся постановочная группа уже стоит у входа и Лис в рыжем плаще. Как же он ему не идет!.. Взглянул, сказал тихо:

- Хотя бы поздоровались.  

- А я утром всех видела, - бросила, не взглянув.

Да, теперь вот так и буду с ним… как со всеми. И прошла в ПТВС, сняла пальто, направилась в зрительный зал.

- Подождали бы... - догнал. – Пошли бы вместе.

Ничего не ответила и уже объясняю постановочной группе: где будут сидеть выступающие, какие камеры что показывать, микрофоны – кому, а он… Вначале стоит, слушает, а потом даже столики на сцене начинает переставлять так, как говорю. (Лис, дорогой мой Лис, ну не надо вот так… при всех.) Подходит Татьяна, спрашивает, где работать ассистентам?

- Сейчас, Татьяна, вот только... - и к нему: - Что еще у Вас ко мне?

Взглянул обиженно (Бет, зачем Вы так…), пробурчал тихо:

- Это у Вас что-то… ко мне.

Когда кончили записывать, и я шла к ПТВС одеваться, стоял в холле с операторами, курил, смотрел в мою сторону, но я прошмыгнула мимо, бросив всем «до свидания», а он взглянул и, не ответив, затянулся сигаретой.

Ехала домой и думала: нет, мы должны, должны отдалиться хотя бы на какое-то время! И искала причину, чтобы… Да-да, ведь он всё чаще вмешивается в режиссуру, пытается подчинить меня, а я не смогу… Именно это! Именно это и поможет мне разрушить моё… мой миф! 

 

Значит вот так пробовала Бела защититься от своего чувства... Но как же плохо у неё это получалось!

 

Сегодня - монтаж вчерашней записи. Иду по двору, Лис – навстречу:

 - Здра-авствуйте, Бет, - говорит с той, давнишней интонацией и слегка кланяется. (Вчера ничего не понял?)

- Здравствуйте, - снова бросаю отчужденно и - мимо.

- Да остановитесь же Вы! –окликает с упреком.   

Нет, и всё же не могу вот так, сразу… И приостанавливаюсь, улыбаюсь:

- Забегу в бухгалтерию, а потом приду к Вам монтировать. (Лис, дорогой Лис, но ведь нельзя нам больше вот так…)

 - Хорошо. Буду ждать, - улыбнётся и он.

А чуть позже встретимся в аппаратной:

- Я все куски, которые вчера Вы советовали не брать, выбросил.

- Ну и хорошо. Ну и молодец, - снова улыбнусь.

И на этот раз монтировали без лишних слов и споров.

 

Летучка. Хвалят наш «Прямой провод», но обозревающий:

- Только плохо, что не было общих планов зала.

Лис сидит рядом со мной и тихо говорит:

- Я сейчас скажу, почему их не было.

И начнёт говорить… но так и не скажет о том, что на записи вышла из строя камера общего плана и режиссеру… и мне пришлось выкручиваться. Крохотным огоньком снова вспыхнет обида, попробую дунуть на неё: ерунда! Но огонек будет тлеть, разгораться… и уже жжет, и уже не погасить! А, впрочем, и хорошо, что словно помогает расстаться, чтобы стать для меня, как все.

Но почему же так больно от этого «как все»? 

 

Не в первый раз перечитываю дневники Белы, и почти каждый раз упрекаю себя: нет, и всё же надо было!.. надо было как-то вызывать её на откровенность, чтобы поддержать в той «неравной» борьбе с чувством! Да и моя отстранённость во имя наблюдательности сыграла не лучшую роль в наших отношениях. Но в то же время… А были ль нужны ей мои советы?

 

Уже несколько раз Лис приходил из своего корпуса, ходил по коридору и щелкал пальцами у нашей двери. Нет, не «слышу»! А позже столкнулись в коридоре:

- Прощайте, Бет! – тихо бросил, проходя мимо. (Значит, всё же понял меня? Значит, тоже…)

И сердце моё оборвалось. Ответить ли «прощайте»? Нет, пока не могу. И улыбнулась:

- До свидания, Лис. – А через шаг оглянулась: - Но прощайте... если хотите.

И все же снова и снова пытаюсь вызвать грёзу: мы танцуем танго в пустом зале!

Но она быстро размывается, тает… и вот уже кажется: никогда не соткать её вновь.

 

Да, как раз тогда начиналось их противостояние и в другом – в главенстве одного над другим, - и Бела всё чаще стала рассказывать мне о том, что Сомин, как журналист, хочет подчинить её себе, на что она… ну, конечно же!.. никогда бы не согласилась.

 

Сложно с ним стало. Вчера, на монтаже, я:

- Лис, этот эпизод... с мальчиком, рисующим на заборе, никуда не монтируется, вставьте какую-нибудь фразу, чтобы вписался.

- Нет, не буду, - буркнул тихо, но упрямо.

Чуть позже, при просмотре синхронна, я:

- Наташа, здесь не должно быть паузы. Надо вырезать.

- Нет, не надо вырезать, - он.

- Лис, за подобное режиссер отвечает.

Начали спорить... И тогда встала из-за стола:

- Ну и монтируйте сами.

И монтировал. И плохо смонтировал, да и синхрон со стихами Козьмы записал с каким-то шипением, о чём и сказала на просмотре:

- Синхрон с браком… как накладка.

- А мне нравится, - взглянул с вызовом.

- Тогда хотя бы предварите его текстом, что, мол, голос нашего неподражаемого Козьмы прозвучал в записи начала века, вот зритель и примет. 

- Подумаю, - бросил заносчиво.

Но ничего не сделал, да еще и упрекнул: «Ай-ай-ай, Бела Эмильевна, я же Вам сценарий еще в понедельник отдал, а Вы только сейчас мне это говорите.»

Похоже, хочет, чтобы и я была у него на побегушках, как его окружение, поэтому маску передо мной… нет, забрало опускает всё чаще и чаще, и оно с лязгом захлопывается.

 

В пятницу писали «Козьму» и до обеда, и после. Часто ошибались ассистенты, звукорежиссер, Сомин нервничал, злился. Не видеть бы его таким!.. И за выходные написала ему письмо: «Хотелось быть с Вами на равных, но... Если будете подавлять, то вместе работать не сможем.» Но порвала. Попробую сказать «вживую», хотя разговаривать с ним стало трудно. Грустно, конечно, грустно, что так и не получился у нас «творческого союза». Помешало другое?

           

Но снова стал здороваться с протяжным «а», как в былые времена, вот и сегодня вошел с улыбкой:

- Здра-авствуйте, Бет, - и сел за стол напротив, и взглянул, помолчал, а потом: - Может, всё же поедете со мной на съемки, ведь у Вас сегодня нет передач.

- А зачем? - тоже улыбнулась: - Ну, поеду… ну, сниму что-то… ну, а потом Вы и смонтируете по-своему.

Качнул головой:

- Зачем же Вы так… ну?  (Да, ему тоже больно.)

И встал. И подошел к моему столу, а я:

- А как же ещё, Лис? - И смотрю на него снизу… и пауза уже висит, но опускаю глаза: - Да и в кино хочу сбежать, на Балаяна «Храни меня, мой талисман»*. Посмотрели?

Нет, он ещё не смотрел, но:

- Ну, если фильмы Вам дороже, ближе, то… (Взглянул-то как!..)

И повернулся, вышел. А мне вдруг подумалось: не пошел ли к Афронову жаловаться, что, мол, режиссер отказалась ехать на съемки и хочет в кино...

Ах, плохо... как же плохо, что так подумалось!

 

Вспоминаю… пытаюсь вспомнить Беллу того времени. Да, была она часто грустна и замыкалась даже от меня, но всё же говорили мы о Сомине, говорили, но о таком отношении к нему, о котором пишет в этих листках, признаний не помню.

 

Понедельник. Его холодное «здрасьте» при встрече.

Вторник. На ходу, в коридоре:

- Бела Эмильевна, может, закажете субтитры художнику на «Прямой провод»?

Среда. Депрессия. Да и болит, опять болит голова. Сижу в кабинете одна. Вошел, сел за стол напротив, разложил сценарий:

- Сейчас... экземпляр отдам. (А лицо-то светится! Лис, не надо! Нет у меня больше сил.)

И говорю тихо, чтобы пригасить этот свет:

- Лев Ильич, Вы – психолог. (Лис, помогите расстаться!) Скажите, что делать, если тоска, и всё - не так и все - не те, когда душа распадается и ни-и-как её не собрать? (Понял, о чём я?..)

Взглянул, помолчал:

- Такое и со мной бывает. Тогда стараюсь один… или с друзьями напиться.

А я - почти со слезой:

- А если и пить нечего, и друзей нет?

- Тогда терпите… как и я.

- Ну, что ж… (Спасибо, Лис, и на этом.) - Помолчала, улыбнулась, открыла ящик стола: – А, может, за неимением вина и чай поможет? Помните у Блока: «Авось, и распарит кручину, хлебнувшая чаю душа»? 

 - Можно и чаем, - не отказался.

И сидел, листал сценарий… а лицо всё так же светилось. Но вошел Павловский, стал давать ему советы, как в студии лучше посадить ассистента с телефонами, каким планом его давать. Я заваривала чай, помалкивала, но… Интересно, а что ответит ему Лис? И вдруг услышу:

- Что ты мне советуешь? – бросил резко, - у меня свой режиссер есть. (Лис, дорогой Лис!..)

Юрка сконфузился, что-то забормотал, вышел, а я аж вспыхнула:

- Ну, Лис... благодарю.

И он вдруг схватил трубку, набрал какой-то номер, бросил её, раскрыл подвернувшийся под руку журнал, листает… Да что ж он так? И как ни в чем не бывало спрашиваю:     

- Вам чай в чашку или стакан?

- В стакан. Ведь вы же хотите из чашки?

- Да нет, мне всё равно, - улыбнулась.

Одну вафлю – себе, две – ему...

- Почему мне две?

- Вы, мужики, прожорливее, - снова улыбнулась.  

Ничего не ответил, хрустнул вафлей… Кто-то приоткрывает дверь, заглядывает, кто-то входит, выходит, а мы пьем чай, и он одной рукой поглаживает стакан, другой - листает журнал. Ах, как же счастливо!.. вот так, вдвоем! Но никак не могу в этой, нашей тишине глотать чай, хрустеть вафлей. И поднимаюсь… и ухожу в студию.

                                              

Вчера записывали сюжеты к журналу, и он был мягок, уступчив, да и сегодня… Его знакомый художник принес эскизы заставок, я сказала, что не нравятся, а он лишь плечами пожал, но когда один совсем забраковала, услышала возмущенное:

- Бела Эмильевна!..

Подняла ладонь, словно защищаясь от него и шепнула:

- Тихо, тихо.

И сразу успокоился, заговорил мягко, крадучись.

- Лис, - улыбнулась, отблагодарив, - ну почему бы Вам всегда таким ни быть? - Не ответил и стал беспорядочно перекладывать листы. - Слышите, что говорю?

- Слышу, слышу - буркнул в стол.

           

Был в командировке и сегодня, когда только что пришла на работу, словно ворвался в наш кабинет:         

- Здра-авствуйте, Бет!  

А рядом-то - Жучков, напротив – Юрка, поэтому бу-уднично так ответила:  

- Здравствуйте. – И взглянула: Лис, не надо так… при всех! - Не отпечатали еще сценарий?

И он… А он сразу и угас:

- Сегодня. После обеда. Будет у Вас, - словно забралом клацнул и вышел.

Не понял. Обиделся… И потом слышала: ходит, ходит по коридору, пощелкивая пальцами у наших дверей, но не заходит. Да, обиделся.  

 

На другой день - летучка. Вхожу, когда уже началась. Пустое кресло - только рядом с ним. Сажусь... Даже не кивнул! Сидит рядом, опустив голову, и за всю летучку - ни слова! (Лис, да что с Вами?) Потом сталкиваемся в коридоре, - не лицо, а маска отчаяния. И чуть позже, когда спускаюсь из АСБ, вижу: стоит в курилке, уткнувшись носом в поднятый воротник куртки и смотрит в окно... вернее, в бывшее окно, теперь заложенное. Смотрит в тупик?.. Подойти бы сейчас к нему, сунуть руки под куртку, прижаться щекой к лохматому свитеру…  

- Лис... (Нет, не могу пройти мимо... такого!) Вы собираетесь завтра на съемки «Козьмы»?

- Да, - и жалко улыбнулся. (Спасибо, что подошли.).

- А меня с собой возьмете? (Может, этим помогу?)

- Да, конечно. (Как же благодарен, что подошли!)

Но снова - вымученная улыбка. А мимо нас ходят, посматривают, рассматривают... а я говорю и говорю, что надо, мол, записать перебивки, заказать музыку его другу-композитору… (Ну да, Лис, не о том я, не о том!) А он стоит, молчит и смотрит в пол. Но когда на какое-то время остаёмся вдвоём, поднимает глаза:

- Надоело...  – и смотрит опустошенно. - Все надоело! (Не могу больше так!)

- Ничего, Лис, ничего… (Такое - и со мной...)

И тут рядом останавливается Мохеева, затягивается сигаретой, с улыбочкой посматривает на меня, на него.

- А я новые эффекты на пульте нашла, - маскируюсь. (Наблюдает она за нами, Лис!) И теперь рисунки можно вставлять с титровальной приставки.  

- Я тоже кое-что нашел. (Да, я вижу.)

Нет, не уходит Мохеева. И тогда подхожу к двери, берусь за ручку. (Ну, я пошла, Лис, не хочу… при ней.)

- Если поеду на съемки, (Да-да, конечно.) обязательно найду Вас. (Спасибо, что подошли.)

И вечером, подъезжая к дому, выхожу на две остановки раньше, иду по краю оврага. Снег, снег... первый тихий, благостный… для меня!.. снег, снег, мягкие шаги в нём, мягкие звуки над ним, и удивительная объемность всего, что вижу!

А, может, того, что соткала вокруг Лиса и нет?.. Но до отчаяния всё еще хочу: пусть будет!

 

Странно, то, чем томилась душа накануне, почти растворилось. Может, те, что вчера ходили возле нас и рассматривали, разнесли, растащили ЭТО своими взглядами? А ведь завтра - Новый год! И как же грустно, что упрятался в тень «мой хрустальный замок»!

Передачи у меня нет и я, получив зарплату, иду к троллейбусу… а на остановке - Лис с кем-то незнакомым. Поклонился слегка, улыбнулся. Жалко улыбнулся. Но не подошел. А мне как быть? И отвернулась, отошла чуть дальше. Потом он - на «первый», я - на «четверку». Разъехались... в Новый год.

 

«Один Ваш день из множества-множества других». И это – написанный и записанный на магнитофон текст Сомина, с которым он пришел в холл, когда отмечали день рождения Белы. Помню, что я предложила отдать выпуск её новостей другому режиссеру, но она отказалась: «Нет… Не хочу томиться бездельем даже в мой день.», и после выпуска спустилась из аппаратной, а мы встретили её аплодисментами.  

 

Я сразу увидела Лиса: сидел напротив моей большой фотографии и был таким грустным! Но достал из-под стола магнитофон, включил запись, и когда все смеялись, даже не улыбался… будто неприятную обязанность выполнял. Зачем тогда приходил? А в конце сунул мне в руку вот эти листки, встал и ушел. И только дома, перед сном, прочитала: 

««Один Ваш день из множества-множества других…»

Режиссер (садясь за пульт): И что сегодня пишем?

Телеоператор (выходит из-за ширмы, за которой играл в «козла»): Опять?

Режиссер: Совсем озверели!

Режиссер: Где сценарий передачи?

Редактор (входя): На машинке. И через двадцать минут будет готов.

Режиссер: Как через двадцать?.. У нас уже тракт!

Редактор: Да не в этом дело!

Электротехник: Через десять минут даю камеры.

Телеоператор (выходит из-за ширмы, за которой играл в «козла»): Это еще зачем?

Режиссер: Заставка готова?

Ассистент: Какая заставка?

Режиссер: Та, что я две недели заказала… как…

Режиссер: Кому?

Режиссер (жмет на кнопку тихой связи): Видеоаппаратная, вы готовы? (Молчание) Эй, там, в видеоаппаратной?! (Снова молчание) Аппа-а-ратная!

Видеоинженер (появляется на пороге аппаратной): Чего вы кричите? Думаете, я глухой?

Режиссер (виновато улыбнувшись): Вы готовы?

Видеоинженер: А что?

Ассистент: Кому-у?

Режиссер: Что кому?

Ассистент: Ну, ту, что заказали?

Выступающий (из студии, робко): Уже говорить?

Телеоператор (уже из студии, по тихой связи, тихо, в наушники): Ты еще будешь тут выступать!

Звукорежиссер (поднимаясь из-за пульта): У меня микрофон не работает.

Начальник смены (машет рукой): Да не в этом дело!

Электротехник (входит в аппаратную): Через пятнадцать минут можете брать камеры. Кроме второй.

Режиссер (ассистенту): Что и кому я заказала?

Ассистент: А я откуда знаю?

Видеоинженер (снова выглядывает из своей аппаратной): Вы знаете, я, пожалуй, готов…

Телеоператор (кричит по тихой связи): Десять минут назад мы должны были кончить репетицию!

Киномеханик (подходит к режиссеру, наклоняется): Что, уже можно давать пленку?

Режиссер (звукорежиссеру): Готов?

Звукорежиссер (смотрит влюблённо): Ты же знаешь: я уже давно готов!

Режиссер: Внимание…

Звукорежиссер (всплеснув руками) Но у меня один микрофон не идет!

Телеоператор (уже из студии, снимая наушники): Но не в этом дело!

Ассистент: Художник говорит, что еще не готово.

Режиссер: Что не готово?

Ассистент: Да ничего не готово!

Нач. смены: Через три минуты выключаю оборудование.

Электротехник: Берите камеры. Кроме первой и второй.

Видеоинженер (по громкой связи): Когда мне, наконец, включаться?

Телеоператор: Что он все время возникает?

Выступающий (робко): Мне уже говорить?

Режиссер: Ах, да! (к ассистенту): Заставка готова?

Ассистент (уже из студии): Может и готова, но у меня наушники не работают.

Нач. смены: Да не в этом дело!!

Киномеханик (снова наклоняется над ухом режиссера): Что, уже можно идти?

Телеоператор (раздраженно): Да иди ты…

Видеоинженер (по громкой связи): У меня опять магнитофон заклинило…

Режиссер: Все! Сейчас начинаем!

Телеоператор (снова снимает наушники, вешает на камеру): Все! У меня обед!

Выступающий (робко): Что, уже можно говорить?

Звукорежиссер: Что он сказал?

Режиссер: Начинаем!

Звукорежиссер: Вот только не надо меня этим запугивать!

Художник (из студии, в наушники, радостно): Все! Заставка готова!

Режиссер (командует): Пошла фонограмма!

Звукорежиссер: Нет, не пошла, зараза!!

Выступающий (робко) Простите, я сбился…

Телеоператор: Третья камера вылетела.

Электротехник: Да не в этом дело!

Ассистент (поднимается из студии): Художник сделал заставку, но к другой передаче…

Редактор (входит в аппаратную, наклоняется к уху режиссера): Машинистка заболела…

Видеоинженер (по громкой связи): Как хотите, а мне нужно полтора часа на настройку.

Киномеханик (выглядывает уже из своей аппаратной): У меня петля ушла…

Зам. председателя (входит, потирая руки): Ну, все нормально?

Режиссер: Да, нормально…

Звукорежиссер: Только вот выступающий какой-то бестолковый попался.

Выступающий (робко): Да не в этом дело…

Режиссер: Ну, что? Будем писать?

Телеоператор (раздражённо и вешая наушники на камеру): Как, опять?!

Ассистент: Совсем озверели!

Режиссер: Где мой сценарий?

Редактор: На машинке, но машинистка…

Режиссер: Как, опять на машинке?

Зам. председателя (разводит руками): Да не в этом дело!..

(Отключилась электроэнергия, извергнулся вулкан, произошло одно за одним три землетрясения и пять наводнений… Смеркалось. Через четырнадцать минут):

Выступающий (робко): Может быть, все же говорить?

Режиссер: Нет, спасибо. Уже не надо. Голос ваш дадим вживую (вздыхает облегченно): Все поработали на «отлично».

Все, хором: Да не в этом дело!»

И в нижнем уголке листа, его мелким почерком - приписка: «Любимому режиссеру от любящего редактора. Лев Сомин». Слезы на глазах?.. Да нет, наверное, просто радость от этого юморного поздравления. Но как же долго не могла уснуть! А если и засыпала, то снова и снова просыпалась и каждый раз по-новому ощущала недавние слова Лиса, его взгляды, улыбки... и меж ними металось, как лейтмотив: как, чем ответить на «любимому», «любящего»? А если и отвечу… что дальше? Тупик. Тупик безмерного счастья и безвыходной горести.

 

На другой день.

Вошел в кабинет. Сел напротив, заговорил с Андреем… Говорит-то с Андреем, а смотрит на меня. Положила на стол пять рублей, не забыть бы Инне отдать, а он подошел, прикрыл рукой, взглянул вопросительно. О чём спрашивает?.. Но улыбнулся, убрал руку, - пятерки нет.

- Лев Ильич, - взглянула: - будем считать, что фокус удался.

Молча, положил пятёрку на стол. Зовет?.. И встала, вышла в холл, села в кресло. 

- Бет, - уже стоит напротив, опустив глаза: - у меня к Вам…

Замолчал. Молчу и я, смотрю в пол. И тогда он - об архивной плёнке, которую надо бы найти, о времени тракта «Прямого провода», о субтитрах художнику, о табличках на столы... А в глазах-то - вопрос! Вопрос и боль.  

- Лис, всё будет сделано. (Лис, дорогой мой Лис, что же могу я ответить!?) 

- И… все? - он.

- Всё.

Постоял. Помолчал. Ушел… Да, пусть так и будет. Но тут же, до отчаяния: буднично-то как… без него! Буднично и тоскливо.

 

Спустя какое-то время после её Дня рождения, Белла чаще стала жаловаться на то, что «не находит общего» языка с Соминым и еще робко, с оговорками предлагала расписывать её к другим журналистам. Но я выжидала, - не хотелось разъединять такой великолепный дуэт! - и думалось: может, найдут общий язык?

 

Записываем журнал… Какой погасший! Но когда на репетиции предложила, как прием, диалог с самим собой, то оживился, но лишь на минуту. Да и на записи был скучным, невыразительным.

- Да что с Вами? - спросила по тихой связи, попросив оператора передать ему наушники: - Лев Ильич, с таким лицом к зрителю не ходят.

И улыбнулась невидимой ему улыбкой. Взглянул на камеру крупного плана, опустил глаза и ничего не ответил. И на монтаже был таким же серым, даже раздражительным, еще и бросил:

- Вы гордиться должны, что работаете со мной.

- А я и горжусь. (Ну и ну, Лис!) Горжусь каждый день... каждый час, минуту, секунду и даже во сне, - попробовала перевести в шутку.

Нет, не принял. А уже делаем короткие вставки из мультиков, и я настороже: вот-вот начнёт опять взбрыкивать, ведь всё время опережает меня в разметке склеек, на что оператор, наконец, бросает:

- Я обязан слушать только режиссера.

А он – всё так же.

 - Лев, Ильич, хватит! -  уже и кричу: - Я устала! Не хочу так… и нет у меня больше сил бороться с Вами!

Заулыба-ался. Но чему?

 

Вчера опоздала на монтаж сюжетов, первый синхрон пришлось делать ему и опять был ершист, колюч и даже съязвил:

- Вот сейчас уйду… будете монтировать сами.

И пришлось напомнить:

- Я работаю с Вами не по обязанности, а по велению души, и если будете капризничать...

Промолчал. Но чуть позже вскинулся:

- А где женщина с досками?

- Выбросила я Вашу женщину вместе с досками, план слишком плох.

- Бела Эмильевна! - округлил глаза, - она же доски тащит, о которых речь...

- Там хватает и других досок, а этот план темный.            

- Нет, не темный! (Какой же неприятный!)

- Лев Ильич, режиссеру лучше знать: темный, светлый...

И тогда он – к монтажнице:

- Наташ, где эта женщина?

- В корзине.

Схватил корзину, высыпал из неё обрезки, стал в них рыться. Сижу, смотрю на него, молчу. Жалкий какой!.. И раскапризничался, как ребенок. Но мирно так проворкую:

- Лев Ильич, может обойдётесь… все же… как-нибудь… без этой женщины, что с досками?

- Нет. Не обойдусь! - словно чихнет.

Наклонюсь над сценарием, но краем глаза буду видеть: перетряхнёт всю корзину, пересмотрит каждый обрезок, но найдёт! Нет, не сможем мы вместе работать вот так… А жаль, ох как жалко! И встану, и подойду к двери, оглянусь. Припугнуть?

- Попрошу главного режиссера, чтобы очередного «Козьму» отдала другому режиссеру.

Но он даже не взглянет.

 

Сегодня на записи, когда уже сидел перед камерой, опять стал вмешиваться в режиссуру: эту заставку не так даёте, здесь не нужна пауза, там не надо делать остановку… Решился идти на разрыв?

- Лев Ильич, на записи всё это обсуждать поздно, - сказала в студию по громкой связи сдержанно и спокойно: - Делайте, пожалуйста, всё так, как было на репетиции.

Ничего не ответил. Пишем дальше. Но снова остановка, и вижу на камере крупного плана, как вдруг всплескивает руками: опять, мол, они там!.. А на лице - целая гамма эмоций! Вредный, жесткий, - не-при-ят-ный! Да, не ладится сегодня с записью, за пультом ошибается ассистент, ошибаются операторы, - бывает! - а он все больше распаляется, да еще во время остановок болтает с ассистенткой, которая… Как же ненавидит она меня, а он зло посмеивается с ней: не умеют, мол, там, за пультом кнопки нажимать! Но до перерыва еще вынесла всё это, а вот после... После обеда был еще наглее и опять болтал с Ильиной, а когда еще раз я остановила запись, то ехи-идно так выкрикнул:

- Ха-ха-ха! Я же говорил!

И тогда по громкой связи выпалила:

- Сомин, успокойтесь! Следующую запись проведем быстро. К черту все поиски, если они Вас достали!

И увидела на мониторе: вскинул глаза, посмотрел на камеру, опустил глаза, но... Нет, ничего не ответил. А после записи подошла к нему:

- Можете не оставаться на монтаж, я сама… (Лис, с таким… не хочу быть рядом).

Но остался. И на первых же минутах:

- Мне эта перебивка не нравится, - бросил резко.

- А мне нравится, - сказала тихо, в пульт. - И вставлю еще раз пять.

- Е-рун-да, - отчеканил.   

- Лев Ильич… - оторвала взгляд от пульта и посмотрела в глаза (Лис, пожалуйста, не надо так…): - Я не вмешиваюсь в Ваш текст, хотя он мне порой не нравится, не вмешивайтесь и Вы в то, за что отвечаю я. (Ну что, выложить и то, что давно висит на языке?) И, помолчав, не отрывая глаз от пульта сказала: - Весь год я старалась наладить отношения с Вами, но... Но сдается мне, что Вы не хотите этого и всё больше склоняетесь «к силовому решению» наших споров, а поэтому Вам надо поработать с другим режиссером.

Ответа не услышу. А когда спущусь вниз и войду в кабинет, уже одетым и спиной ко мне будет стоять у телефона и с кем-то разговаривать. Начну одеваться и я. Положит трубку и, не взглянув на меня, выйдет.  

Подъезжая к дому, снова выйду на две остановки раньше и буду идти вдоль оврага, вдыхать запах снега, смотреть на заиндевевшие деревья и думать, думать: да, всё, расставленное разумом по своим местам и сделанное по схеме деловых отношений, утилитарно, холодно, и ТАК работать с НИМ не могу. Ведь если на дно души прячется чувство, то жестким светом высвечивается лишь холодное «надо». Фонари подсвечивали иней, он играл разноцветьем, сиял на ветках, а мне ну уж совсем грустно подумалось: да и вообще, не дан ли человеку разум, как... пистолет в руки самоубийцы? Чтобы вначале этой самой рациональностью убить в себе живое чувство, а потом и...

 

Да, помню: Бела рассказала мне тогда об этом, но, конечно, не упомянула о своих раздумьях по поводу «сделанного по схеме деловых отношений». А еще попросила расписать её к другому журналисту, и я пообещала это сделать к началу следующего месяца, но события развивались быстро и вот моя запись:

«Сегодня Бела продолжала монтаж без Сомина. Я хотела спросить у неё почему, мол… но меня опередил Афронов, когда следом за мной вошёл в монтажную и раздражённо спросил её: 

- Почему вчера не закончили монтаж?

- Потому, что нужно было делать много склеек, - тихо ответила она. 

- Понавставляли, понимаешь, понапридумали с Сомином всякого, вот и... 

- Сергей Васильевич, - и она делано улыбнулась, - когда Вы читали сценарий, то видели всё это? – И протянула ему листки: - Вот и вычеркнули б… меньше и мне работы было бы. 

Он взял листки, но ничего не ответил. А в конце монтажа снова вошел, сел рядом с нами и я, защищая Белу, сказала ему тихо-мирно:

- Если студии нужен интересный сатирический журнал, то это требует выдумки и многих часов монтажа. И чем интересней, тем больше. - И даже улыбнулась: - Ну, а если - простенький, серенький, то, в принципе, можно записать с одного раза и-и - в эфир.  

- Все понял, - только и буркнул.

А когда пришел и на просмотр, то я услышала от Белы:

- Сергей Васильевич, мне все труднее и труднее работать с Соминым… хотя и интересно, так что прошу и Вас, и главного режиссера… - взглянула на меня, улыбнулась, словно извиняясь: - Пусть Сомин поработает с другим режиссёром.

И он согласился. А после просмотра коротко бросил:

- Да-а... Сделан журнал крепко, интересно.

 

Через день. 

Я - в студии. Готовлюсь к записи передачи Моховой, но краем глаза вижу: в своей короткой дубленочке идет Лис. Ко мне?.. Да, похоже. И уже пробирается меж камер. Нет, «не замечу» его! Но уже подходит:

- Здравствуйте, Бела Эмильевна.      

- Здравствуйте. (И даже не взгляну, мне же некогда, не видите, что ли?)

И, продолжая говорить оператору, слышу:

- Тут приехали с пивзавода… Где та мутная бутылка пива, что в «Козьме» показывали… в последнем?

- В холле, на окне, - буркнула.

Повернулся, ушел… Задушить, удавить, растоптать прежнее! Ведь и он так решил... И после записи в холле выплёскиваюсь перед ассистентами, операторами: не хочу работать с Соминым!.. пусть сам режиссирует своего «Козьму»!.. или пусть работает с другим режиссером!

А в душе билось: а может, не надо вот так… направо, налево, - всем?  

А в душе билось пойманной рыбкой: а как же, как же теперь - без него?

 

Пыталась я тогда переубедить Белу, - «Сомин - лучший журналист, попробуй еще и еще раз, будь уступчивей.», - но было похоже, что она окончательно решилась на разрыв. Да, честно говоря, и я поняла, что «творческого коллектива» у них не получится, поэтому только подумала, что всё же иногда буду давать им возможность поработать вместе на других передачах, в которых режиссуры бывает мало. Ну как было окончательно терять из виду свои «объекты наблюдения», которые теперь и стали героями моей повести?

  

Уже с неделю с Лисом не сталкивались, лишь как-то мелькнул во дворе, когда пробегал в гараж. Подумалось, курточка-то на нём какая дурацкая, да и брюки... и ах, как же плохо, что заметила это и что сердце не дрогнуло.

 

Теперь лишь изредка бывает в курилке с операторами, а сегодня на летучке сидел, уткнувшись в воротник дублёнки, молчал, и ни разу не взглянул в мою сторону. А завтра пишет «Козьму» с Ирой Кустовой… Даже не подошел, не спросил: почему, мол, она, а не Вы? Значит, и с его согласия назначили её. Обидно. Но что ж, пусть так и будет. Зато спо-окойненько!

 

На последней летучке Сомин был обозревающим и разнес мою передачу о художниках вдребезги: скучно всё это... для чего нужны такие передачи?.. да и выступающие «сидели в студии не эстетично. Я ничего не ответила, а Корнев подытожил: 

- Конечно, какие-то частные замечания по передаче можно делать, но чтобы так?..  Ведь мы обязаны знакомить зрителей с нашими художниками.

Я-то думала: если Лис не решится окончательно порвать со мной, то передачу предложит отметить, но вот… Зато отметили её другие, а его «Козьму» нет. Правда, ненавидящая меня Ильина попробовала это сделать, - журнал, де, на этот раз был интересный и ход был найден новый, лучше, чем во всех предыдущих выпусках, - но Корнев усмехнулся и оборвал ее:

- И что Вы хотите этим сказать?

 

Помню, как моя ассистентка как-то спросила меня:

- А почему Бела Эмильевна отказалась от «Козьмы»? Все удивляются...

Стала объяснять ей: не сработалась, мол, с Соминым, чувствовала она себя рядом с ним униженной, как режиссер. 

- Очень жалко. Ведь все его авторы говорят ему, что зря отказался работать с Тур, а он: «Но зато я свободен»! От чего он свободен?

Нет, не сказала ей «отчего», но тогда же опять подумалось: жаль, очень жаль, что так и не сумел Лев Ильич принять независимый характер лучшего режиссера, а предпочёл послушную посредственность. И вот небольшой отрывок из записи того времени:

«Очередной «Клуб Козьмы Пруткова», сделанный Соминым с Кустовой. Как и всегда, проблемы взял острые, тексты написал с сарказмом, но его собственная режиссура!.. Импровизированные обсуждения сюжетов так называемыми «членами жюри» в постановочной части журнала длинны, не интересны, сбивали ритм передачи. Жаль, что сатирический журнал будет теперь хуже, ведь Бела не станет ему говорить, что – лучше, что - хуже, да и на летучке… знаю!..  не выступит против него».

 

И всё же мучительно ревную его к Кустовой! И до сих пор всё висит во мне вопрос: почему молча принял её, а не подошел, не спросил: «Бет, как же так?..» Между прочим, принял её и в свой кабинет, когда переехал в новый корпус, а значит…

Сегодня подошла к ней и предложила

- Ира, по графику на меня записан «Прямой провод» Сомина, но, наверное, он хотел бы и его делать с тобой. Давай махнемся на «Новости»? – и улыбнулась искренне.   

- Ладно, завтра спрошу у него, - ответила на улыбку.

А он на другой день и пришел, и сел в уголок:

- Здравствуйте, Бет, - сказал тихо, взглянул… тихо. (Ну, совсем прежний!)

Но я, даже не повернувшись к нему, буркнула буднично и тускло:

- Здравствуйте, Лев Ильич.

- В среду... у нас с Вами... «Прямой провод»… 

- А что, разве не у Кустовой… с Вами? - развернула «Литературную газету».

Резко встал, подошел к двери, взялся за ручку:

- А что... разве… каждый редактор работает только с одним режиссером?

- А что... разве… каждый режиссер…не с тремя редакторами?

- Да вас, режиссеров, дефицит! – бросил ехидненько, а я… 

А, может, сбросить обиду и эдак легко-о с ним, запросто? Но даже не повернусь в его сторону, а он присядет:

- Бет, - скажет тихо, - надо художнику табличку заказать: Фомин С. В. (Господи, жалко-то его как!)

И улыбнусь:

- Как?.. Фомин С. В.? Записываю.

Сидит, молчит, смотрит на меня. (Ну, что, что еще ему сказать? Может, просто уйти?)

И поднимаюсь:      

- Пойду... к художнику... заказывать вашего Фо-ми-на эс, точка, вэ.

И потом в студии буду долго переставлять на пюпитрах заставки, и даже приостановлюсь в холле у телевизора… Ушел? Но нет, сидит. И чтобы не молчать… Ну как же мучительно с ним молчать!.. спрошу о фильме «Покаяние»*. Нет, ещё не смотрел.

- Что так? 

- Некогда было.

- Плохо, когда некогда. (Глупо-то как!) 

- В субботу пойду.

- А-а, ну тогда... (Нелепо-то как!)

И опять - пауза. Но входит Жучков, садится за стол, начинает что-то писать. Пишет… но ведь наблюдает за нами! И тогда не выдержу:

- Домой уйти что ли?

И Лис вдруг повернется, выйдет. Да нет, сейчас вернется!.. И входит. Проходит мимо, - а я всё читаю, читаю «Литературу», - и спрашивает у Жучкова:

- Володя, когда поедешь в командировку? Хочу к тебе пристроиться, – но подходит и к моему столу. (Да взгляните хотя бы, Бет!) А я – еще внимательней! (Лис, дорогой мой Лис, ну, пожалуйста, не надо!) Постоял... помолчал, побарабанил пальцами по краешку стола, повернулся, вышел.

 

Сожалею ли я о том, что не слышала тогда от Белы вот таких, похожих на запись, признаний?.. Да, может быть, её откровения и помогли бы мне в написании повести, но в то же время… Ведь истинное, конкретное ограничило бы полёт моих домыслов, которые теперь подсказывает авторская интуиция.

 

«Прямой провод». До эфира еще далеко, и он все шатается по коридору, стоит в курилке, а я...  Даже из-за стола не выйду! Да, приросла к нему… и буду сидеть, читать. Но заходит Сергей Васильевич и мы уже говорим о фильме «Покаяние». Несколько раз заглядывает и Лис, звонит кому-то, а я всё - о фильме да о фильме с Афроновым. Но, наконец, Сергей Васильевич уходит и теперь мы с Лисом - одни. Ну и что?.. И достаю лист бумаги, начинаю писать письмо тетушке. Да, мне срочно, прямо сейчас надо написать это письмо. Но слышу:

- Бет, в апреле хочу провести «Прямой провод», но полностью из студии, - сидит за столом и постукивает по крышке своего дипломата. – И чтобы все желающие со своими вопросами к нам приехали. (Со мной хочет работать и в апреле?) 

- Ну что ж... – и-и пишу! (Вот, хотя и мешаете...) Можно попробовать, - бросаю всё же взгляд в его сторону и отворачиваюсь к окну, смотрю на мою берёзку. (Господи, глупо-то как!) Но снова - к нему:

- А вдруг никто не придет? (Видите, я только – по делу!)

А он вдруг встает, подходит к окну и тоже смотрит на мю берёзку… Что прячет в глазах? Но через минуту садится. Перебрасываемся несколькими фразами о «Прямом проводе», опять замолкаем. Как же горько-сладостно вот так… одним, рядом! Но уже снова пишу письмо, а его кто-то окликает. Выходит. И когда прохожу в студию, вижу: сидит в холле, смотрит телевизор и грызет сухарик. Жалкий какой!

 - Лис, у меня там чай… - бросаю на ходу.

- Нет, спасибо, - и смотрит вопросительно.

А в студии, на репетиции, когда будет садиться с выступающим за стол и Роза с пульта по громкой связи вдруг крикнет оператору: «Федоров, иди смотреть перегон сюжета для Москвы!», то я вздрогну, взгляну на Лиса и он… Он поймает мой взгляд, отзовётся!.. и мы на какие-то секунды будем вместе, вместе!

А в эфире будет сидел вялый, тусклый... Жаль его до слез! Ведь знаю, чувствую: и эта, еще кое-как связывающая нас нить… то бишь, «Прямой провод», вот-вот оборвётся.

 

Да нет, не хотела я, чтобы между ними оборвалась «связующая нить», - как можно! – ведь не только мне она была нужна, но и Беле, я чувствовала это, ибо тогда частенько стала она рассказывать мне о Сомине, но, естественно, без откровений, в которых укрывались бы фразы вроде этой: «Он поймает мой взгляд, отзовётся!.. и мы на какие-то секунды будем вместе, вместе!». Да я и не ждала подобных признаний, ибо знала: не сделает их. Ведь как раз ЭТО и было у нас общее, - хранить на самом дне души свою влюблённость и не доверять никому, - прикосновение иной души может разрушить очарование, и оно исчезнет как тальк с крыльев мотылька.

  

Сидим с Ниной и монтируем к «Новостям» сюжет, а она вдруг, без всякой связи говорит:

- Сомин вчера просматривал архивную пленку и говорит: «А этот сюжет мы еще с Белой Емильевной делали...». И вздохнул. Ну, я и спросила: не жалеешь, что разошлись? А он помолчал, а потом: «Зато Кустовая делает всё, что скажу» и рукой махнул, - помедлила, улыбнулась, взглянула: - А ты… не жалеешь?

Но я бросилась искать нужный план и заговорила о монтаже.

 

Сон.

То ли сад, то ли сквер, парк?.. но под ногами - шорох осенних, оранжевых, еще никем не примятых листьев, и я вдыхаю их томящий запах, и я бегу, лечу, скрываюсь от НЕГО. Зачем, почему?.. И словно перелетаю от дерева к дереву, от аллеи к аллее... но уже чувствую, знаю: вот-вот ОН будет рядом! И выпархиваю за ограду, опускаюсь на еще зеленую траву, прижимаюсь спиной к чугунным прутьям, а они вдруг прогибаются, и ОН… радостный! устремляется ко мне...

Просыпаюсь от счастья.

                                  

Я – в студии. Но входит Татьяна:

- Бела Эмильевна, Вас к телефону.

Иду, и в трубке слышу его приглушенный голос:

- Бет, Вы завтра едете снимать дискотеку?

- Да, Лис, еду, - вдруг почти кричу: - Но Вы мне дали какой-то глухой телефон, по которому не могу дозвониться до этой самой дискотеки.

И говорю, говорю о съемках, о том, что могут сорваться из-за машины… Как же радостно слышать его голос! И он не перебивает меня, молчит, но вдруг сама замолкаю на полуслове... Что это я? И тут же слышу:

- Бет, что же Вы замолчали? Вы слышите меня, Бет? 

- Да-да, слышу, слышу!

Сердце-то как бьется!

- Начало дискотеки в семь... в семь, - уже и он кричит там, на другом конце провода. – Насчет электрика я сам им позвоню...

- Ну и хорошо, Лис, хорошо, а то мне некогда (Господи, да уймись же ты, остановись!). Лис, мне очень некогда, (Еще бы, еще говорить!) меня в студии ждут, всё, пока!

И он еще говорил, когда повесила трубку. Ну, по-че-му?

 

Записей после этого эпизода не было почти три недели, а потом - такая:

 

В кабинете - мой начальник, редакторы и говорим о нашем звукорежиссере. Входит Лис... Лицо-то у него сегодня будничное, тяжелое, - неприятное.  

- Ну и что вы думаете о нем? - вдруг спрашивает меня.

Знаю, хочет, чтобы я сказала: звуковик плох, а я… Поддержать его? Нет, не буду.

- Просто нам нужен второй звукорежиссер, - только и скажу, - со специальным образованием. 

- А-а, вот видите! - взглянет с упреком. - Вы ничего плохого о нём сказать не хотите, а он элементарных вещей не умеет.

- Ну так что ж, - это уже Афронов: - значит, и увольнять человека после двадцати пяти лет работы?

И что ж Лис?

- Да, увольнять, - бросит резко. - Если это нужно для дела.

О! Глаза б его не видели…  таким!

           

Просматривали с ним отснятую в командировке киноплёнку, я говорила: этот план хороший, этот – неважный, и вдруг услышала:

- Да нет, всё хорошо снято.

- Лев Ильич, Гена плохо снял слушающих, планы не проработаны. (Опять Вы за свое?).

Но уже монтируем и говорю Наташе:

- С этого кадра песню надо постепенно сводить.

- Зачем же? Можно и оставить, - он.

- Лис, - хочу объяснить по-доброму: - Когда под авторский текст ложится еще и текст песни, то получается винегрет. - Нет, настаивает, а я смотрю ему прямо в глаза, улыбаясь: - Тогда, может, сами будете монтировать?.. так сказать, руководствуясь только своими мыслями? (Да нет, не капризничаю я, видите, даже улыбаюсь).

- Нет, зачем же? – Взглянул с промелькнувшим извинением: - Я только синхронны сделаю, а Вы остальное.  

- Хорошо. Когда закончите, позовёте. 

И когда смонтировал, напомнил, чтобы я пригласила его на общий просмотр, но я не пригласила. И потому, что выбросила его, плохой по качеству синхрон, который он, конечно же начал бы отстаивать, а мне так не хотелось спорить с ним!.. Чтобы еще день побыл со мной хотя бы таким!.. Хотя бы таким. 

 

На тракте «Прямого провода» подошёл:

- Бела Эмильевна, как только выйдем в эфир, сразу после заставки давайте синхронный киносюжет.

- Нет, Лев Ильич, для того, чтобы его дать, нужна Ваша реплика.

- Почему обязательно реплика? (Бет, пожалуйста, не надо!)

И смотрит с болью… (А, может, мне это кажется? Ну и пусть кажется.) И, «не замечая» его взгляда, отвечаю тихо: 

- Не знаю… Но, думаю, что нужна. - Молчим. - А, впрочем, я только советую, а Вы вольны поступать по-своему. (Хорошо, хорошо, Лис, не буду.)

- Нет, зачем же? Это Вы решаете...

И снова молчим.

А рядом, прислушиваясь к диалогу, хлопочут операторы, ассистенты.

- Ну, хорошо, Бела Эмильевна, пусть по-Вашему будет. (Ведь всё, о чем мы сейчас… чепуха, да?)

(Да, Лис, да!)

И в эфире лицо его снова светилось тем, прежним светом.

 

Захожу в отдел выпуска – он сидит. И встречает, и смотрит, не отрываясь. Но отдаю заявку, выхожу, а он – следом. Но с кем-то приостанавливается, а потом долго будет стоять с операторами в курилке напротив моей открытой двери, смотреть издали, а я помаленьку стану передвигать стул правее, - теперь не видна ему. Не хочу, не хочу сегодня… Устала!

 

Вошел в монтажную, попросил у Наташи иголку с ниткой, сел пришивать пуговицу к куртке. Ну и ну! И взглянула на него, улыбнулась:   

- Лев Ильич, около Вас две женщины, а Вы - пуговицу... сами...

- Да я уже привык, - наклонился, поднял оброненную катушку. - Всё сам делаю.

- Вы, может, и привыкли, а я... Совестно как-то. (Пришить ему пуговицу?)

Но вошел Афронов, заговорил о вчерашнем «Прямом проводе» и теперь я стою, прислонившись к дверному косяку, смотрю на Лиса: засмеялся чему-то… взглянул на меня... пришил пуговицу. Ах, как же плохо, что не я! Осталась бы ему память...

 

И снова Бела ничего не записывала почти полтора месяца.

 

Наконец-то по-настоящему тёплый день! Иду к корпусу и радуюсь солнцу, молодой яркой траве, трепещущим березкам и тому, что сегодня наконец-то выспалась. А вот и Лис… и опять в рыжем плаще. Как же он ему не идет! Да и его самого сегодня со мной... нет, словно этот весенний свет затмил тот, который… 

- Здравствуйте, Бет, - приостанавливается.

И лицо у него совсем не весеннее.

- Здравствуйте, Лис, - бросаю тихо и - мимо.

Потом при встрече в коридоре – так же, но услышала:

- Бет... - и подошел, смотрит вопросительно. (А глаза-то у него сегодня серые, без прежней голубинки.) - Хочу провести «Прямой провод» из клуба фосфоритчиков.

- Хорошо, проведем… из фосфоритчиков, - и запросто улыбнусь. (Видите, как мне свободно и радостно… без Вас?)

- Правда, я не знаю, какой там зал? (А я... хоть вешайся!)

- Я тоже не знаю... (К сожалению, ничем не могу помочь.) Но запишем из любого, ведь Вам же не обязательно, чтобы…

- Да, да, конечно, - перебивает. (До залов ли мне?) Да и тема рутинная: встреча с депутатами, жалуются на них.

Лицо-то какое издерганное, жалкое. Может, сказать что-то под стать этому, пронизанному солнцем утру? Но говорю об РТЦ, инженер которого не хочет устанавливать камеру в АСБ, об АВМ, которое... Господи, зачем несу ерунду? А тут еще Мохеева подходит, рассматривает нас, прислушивается. 

- Ну ладно, я пошёл, - словно кивнёт на неё, - а то машина ждет.

- Да, да, конечно, - снова улыбнусь запросто. (Но захочется крикнуть: Лис, взбодритесь! Нельзя же так…) И вроде бы услышит... что-то вспыхнет в его глазах, но повернётся, зашагает прочь, унося ссутулившуюся спину и рыжий плащ… который так ему не идёт!

 

Скоро отпуск... Вот в такие дурманящие вечера, когда трепетность прозрачной июньской листвы напоминает о таинстве возрождения, то и в моей душе с новой, отчаянной силой вспыхивает желание любви.

Иногда просыпается раздражение на Лиса из-за его маленьких предательств, и тогда душа наполняется серой гнетущей тоской, с которой почти невыносимо жить. Как возродить то, что освещало всё вокруг и всему придавало смысл?

 

Лазаревское… Несколько дней моря, солнца, запахов зреющего винограда и иногда - ОН с томящей радостью и болью. Но время и расстояние уносили, удаляли, развевали грезы, поэтому и ЭТО удалялось, таяло, словно километры, протянувшиеся между нами, растянули, разорвали мою, с такой любовью сотканную нить. Но когда возвращалась, вновь защемило сердце, - радостью ли от скорой встречи или болью от неисполнимого?

 

Завтра – на работу, а сегодня по телевизору было приятно увидеть его в «Прямом проводе», но боюсь: а вдруг этот, с такой нежностью выстроенный «хрустальный замок» при встрече - на кусочки!

 

Бедная Бела. Как же и мне знакомо это состояние давящей опустошенности от покидающей влюблённости! И в таком состоянии никто не может помочь, так что если бы она и была со мной откровенна, то не помогла бы. Но всё же тогда ей удалось сохранить свой хрустальный замок.

 

Сижу в просмотровом зале... Да какой это зал! Так, кирпичная коробочка в нашем дворе. Но уютненько. Два кресла, шторочка на узком оконце, полумрак. Нина включает для меня мультик, - надо выбрать к передаче кое-какие эпизоды, - а сама выходит. Но скоро возвращается с мальчиком, усаживает его в кресло рядом со мной. 

- Сын Сомина... Саша, - улыбается.

Значит, и Лис вот-вот войдет! И тут же слышу:

- Здравствуйте, Бела Эмильевна, - бросает, даже не взглянув.

И останавливается у двери, смотрит на экран. Он здесь, он рядом! И всё пространство вокруг меня наполняется аурой счастья. И центр излучения – я. И боюсь взглянуть даже на Нину, - а вдруг заметит? И чтобы развеять томящий зной… но зачем? продлить бы!.. говорю ве-есело, как ни в чем не бывало:

- Ну что, Саша, интересный мультик?

- Не-е, скучный.

- Точно, - улыбаюсь и смотрю на Лиса: - Скука. Одно слово – соцреализм. - Лис переходит от двери к окну, и теперь я вижу только его силуэт. - Конечно, тебе, Сашенька, подавай уже не мультики, а ансамбль «Моден-Токинг», -  и снова улыбаюсь, посматривая на силуэт Лиса (Вот, видите, как я с Вами запросто? Все ушло, всё забыто).

- Не нравится мне Моден - бурчит Саша.

- А мне нравится, - отворачиваюсь от силуэта и замолкаю. (Ах, как же плохо справляюсь с собой!)  И слышу:

- А кто тебе, сын, больше нравится, наш Юрий Антонов или зарубежный ансамбль «Европа»?

Молчит сын. А потом тихо говорит:

- Антонов.

Лис смеется, а я:

- Конечно, конечно Антонов! Он понятный, поэтому и интересней.

И тоже смеюсь. (Как же счастливо, что мы вместе, вот так… И сердце-то как бьётся!)

- Конечно, интересней, - подхватывает Лис, смотрит на меня.

Ну да, да, он любуется мной! Ведь так красиво сижу в зеленом кресле, так идет мне этот белый пиджак, красная, открытая кофточка, а длинная юбка изящно обтягивает колено… Это лишь потом настигнет: посмотри на свои морщинки у глаз, на седеющие волосы, и ты еще хочешь быть любимой? И душу полоснёт отчаяние, и повиснет слеза на реснице, а тогда... Тогда вдруг вспыхнет на белом экране чёрное слово «конец», Нина начнет заряжать следующий мультик, Саша встанет, пойдет к двери, а Лис скажет:

- Сашь, так ведь еще… - (Ну, да он хочет, хочет удержать его, чтобы...) - Сейчас еще мультики будут.   

Но тот молча выйдет, а за ним и Лис.

 

С постановочной группой едем на стадион отсматривать места для камер. Вхожу в наш автобус, сажусь на заднее сиденье, а моя ассистентка говорит:

- Садитесь, Бела Эмильевна, на переднее сиденье, специально для Вас берегли.

- Ну, если специально... – и привстала. 

Но вдруг автобус притормозил, я невольно схватила кого-то за плечо… Лис! Едет с нами? Так ведь не его передача. Наверное, по пути… Но на своей остановке не вышел. Значит, едет из-за меня?.. Операторы, ассистенты болтали, смеялись, а я… Как же томительно, счастливо было молчать и знать: он здесь, он рядом!.. и тоже молчит.

 

И снова почти полугодовой перерыв в записках. Наверное, в такие промежутки Бела отдалялась от Сомина. А, может, мешали семейные обстоятельства, ибо влюблённость – хрупкий цветок, произрастающий в «тепличных» условиях души, а у неё подрастали дочери, а, значит, «подрастали» и проблемы. Вспоминаю, что говорила она мне тогда: отношения её двойняшек осложняются и ей снова и снова приходится искать «пути к их примирению», а это… знаю по себе!.. зачастую здорово выматывает. «окончательно и бесповоротно» (Её идиома, которую слышала не раз). Да и Сомин подбрасывал ей ситуации, при которых влюблённость увядает, как хрупкий цветок, попавший не в ту среду.        

 

Летучка. Вхожу в холл, когда все уже сидят, прохожу в свой уголок, лавируя меж сидящими, сажусь в кресло. Неделю обозревают Лис и Кустовая, и сейчас говорит он. Интересно, что скажет о нашем с Жучковым «Экране»?

- Плохо, конечно, что режиссер со слайда на слайд переключался через бланк.

- Но ведь второй проектор не работал, разве не знаете? - бросаю.

- Ну… так объясните это телезрителю. (Лис, что с Вами?)

Но отвечаю мирно:

- Объяснить, конечно, не могу, но у меня другого выхода не было.

- Этот выход должен искать ассистент, а режиссер только приказывать ему, - словно чеканит.

- Не вам, журналисту, учить режиссера, - парирую.

Ничего не ответил. Передал слово Кустовой, как сообозревателю по режиссуре недели, что б «дополнила»:

- А, вообще-то я во всем согласна с Соминым и поэтому… (Ну, конечно, как же ты можешь с ним не соглашаться, если… ) 

- Что ж, - с усмешкой прерывает ее Афронов, - тогда не надо и повторять. 

Пропархивают смешки. Потом дело доходит до обсуждения балов за передачи и Афронов, глядя на Сомина, предлагает: 

- А за ваш ЮКП удовлетворительно, как и всем. 

И слышу:

- Сергей Васильевич, если за ЮКП только тройки будете ставить, то я от него отказываюсь.

Опять пролетят смешки, а Васильевич скажет: передача эта, мол, дежурная, и тройка не так уж и плохо, но Сомин будет стоять на своем. Ну да, ведь четверка увеличивает шанс выйти в победители соцсоревнования и получения лишних двадцати рублей. Неловко за него, неприятно за него… и, не сдержавшись, брошу из своего угла:

- Сергей Васильевич, да поставьте, поставьте Вы Сомину четверку... если человек так хочет!

Афронов взглянет на меня, понимающе улыбнётся:

- Ну, хорошо, пусть будет четыре, – и скороговоркой спросит: - Кто против, кто за, кто воздержался?

И снова вспорхнёт чье-то хихиканье…

Горько, тошно, тоскливо за Лиса… такого! Ах, зачем же он так?

 

При встречах бросает лишь обиженное «здрасьте», а я... 

А меня вот в такие, пронизанные солнцем, томящие дни иногда настигает мучительно-сладостное прошлое, но тут же расправляюсь с ним. А недавно помогла себе, перечеркнув Лиса и как журналиста: ведь по сути ничего нового не принес на телевидение, «Прямой провод» был и до него, «Клуб Козьмы Пруткова» - бывший «Стоп-кадр». Правда, делает он всё это лучше и острее всех, но в последнее время… И об этом же сказала на летучке, когда была обозревающей. Проглотил, молча.

 

Я уже писала, что с самого начала нашей дружбы Бела ошарашила меня своим отношением к людям. «Человек постоянно должен делать себя лучше и лучше, просто обязан! - не раз слышал от неё. – И никто за него этого не сделает, только он сам…», и на возражение: «Но ведь много слабых, не способных на это» я неизменно слышала: «Слабых не бывает, есть просто ленивые». Вот такая она, Бела… и с этой же меркой относилась к Сомину. 

 

Уже больше трех месяцев «не пересекались» с Лисом. А вчера отчитывался на профсоюзном собрании и удивительно!.. перед началом лицо его светилось тем, прежним светом! Может, потому что скоро весна? Днем-то под солнцем снег так радостно поблёскивал, а над головой носились отчаянно-веселые облака, ветерок ласкал щеки… После собрания бежала к троллейбусу и услышала: кто-то догоняет. Обернулась. Лис!  И почему-то испугалась, а он забормотал:

- Еще там... бежит кто-то.  

Вошла в как раз подъехавший троллейбус, села... Нет, не сел рядом, а позади. Так и ехали… почти рядом. А сегодня подхожу к графику на неделю и вижу: его «Прямой провод» со мной. Ну, что ж, со мной, так со мной. А после летучки иду к себе и слышу:

- Бела Эмильевна! - на ходу ищет что-то в своем дипломате и, не взглянув на меня: - Вы знаете, что «Прямой провод»...

- Знаю, знаю, - прерываю. - Сколько выступающих?

- Четыре. Я - пятый.

- Хорошо, что не сорок пятый...

И нырнула в кабинет. Но через несколько минут заходит:

- Вам всё ясно насчет передачи? - Да, мне все ясно насчет передачи. – Еще киноплёночка архивная есть у Наташи... (Но ведь о чем-то еще хочет спросить?) Хорошо, возьму и киноплёночку, что у Наташи.                

Потом заходит еще раз с какой-то ерундой, еще…

- Да не волнуйтесь Вы, Лев Ильич, все будет хорошо. - успокаиваю, не договорив:

хоть я и не Кустовая...

- Да я не волнуюсь, - и опять смотрит чуть вопросительно. (О чем спрашивает?)

Потом приводит выступающих, оставляет их в кабинете, а сам приходит ко мне в студию и напоминает, где будет сидеть, когда давать субтитры, кого и в какой последовательности показывать. Терпеливо слушаю, киваю головой, но… Да что ж он опять во всё лезет! И ныряю в кабинет, плюхаюсь в кресло.  Хорошо-то как! Но тут же приоткрывается дверь:

- Бела Эмильевна…        

И я почему-то вздрагиваю, смотрю на него с улыбкой, а он… Ведь покраснел! И, спросив что-то ерундовое, выходит, но позже настигает и на пульте:

- Бела Эмильевна, а Вы знаете, что мы выходим в эфир в девятнадцать, а не в девятнадцать ноль пять?

- Лев Ильич, - оборачиваюсь, смотрю в глаза и снова улыбаюсь, - и это я знаю.

Смутился... Теперь спускаюсь в студию, а он – следом и уже ходит вокруг столов, расставляет таблички с фамилиями выступающих (Да не Ваше это забота, Лис!) и берет со стола квадратик из губки, смотрит на него, спрашивает у осветителя:

- А это зачем?

- Для выступающих, - шутит тот, - пот утирать.

И я подхватываю:

- Ага, для них, - и к ассистентам: - А почему тазик не поставили, в который губку отжимать? 

Все смеются, он сдерживает улыбку, а во мне… А во мне - радость! Словно на мгновение оказались с ним в какой-то общей тайне! Но Господи, в какой?

 

На другой день.

Приоткрыл дверь:

- Бела Эмильевна, как Вам вчерашняя передача?

- Нормально, Лев Ильич. - И стоит, не заходит. - Провели Вы её ровно, без эмоций… 

- Хотите сказать, что ничего хорошего?

- Да нет... У вас всё хорошо получается. - И не сдержалась: - Не беспокойтесь, всё равно будете победителем соцсоревнования.

Только взглянул... Но ах, как же хотелось услышать: «Для меня не это главное».

Но всё же ответил: 

- Не скажите… Теперь все мои передачи оценивают только на четыре.

- Но у Вас столько четверок!.. - И развела руками. - Так что хо-орошая прибавка к зарплате получится.

Уловил ли юмор?

 

Совсем весна! Солнышко ласково пригревает щеку, и от снега в тени - только ошмётки. А во мне опять: и всё - не так, и все - не те. И как же не хочется входить в наш прокуренный кабинет!.. Но уже вхожу. Андрей, Юра, Жучков и Лис о чем-то оживлённо болтают. Снимаю пальто, сажусь в кресло.

- Вот, придётся перемонтировать сегодняшнюю «Эстафету», - жалуется Юрка, - а то Наташа не в том порядке сюжеты собрала.

- Ха-ха! –ухмыляется Лис. - А кто ж у нас вначале думает, а потом делает?

Оборачиваюсь:

- Я, Лев Ильич… Я вначале думаю, а потом делаю. (Что, получили?) 

- Да, конечно, - гасит улыбку. (Что с Вами, Бэт?)

Но я молчу… Что, вот так и сидеть, слушать их трёп? Чем бы заняться? А, вот… Надо Володе позвонить насчет музыкальной заставки для следующего «Прямого провода». И подхожу к телефону, набираю номер и вижу: Лис наблюдает за мной. Как же неуютно под его взглядом!

- Володя, ты на месте? Сейчас приду к тебе.

И выхожу, иду по тёмному коридору.

- Бет, а почему, - догоняет, - Вы обратились на радио к Володе, а не к нашему… ха-ха! теле звукорежиссёру? 

- Потому, что Володя - музыкальный редактор Комитета.

- Ну... если он подберёт хорошую музыку... - Выходим во двор. - Он хоть и сволочь, но в музыке разбирается.

- Почему же сволочь? - приостанавливаюсь, смотрю в глаза: - Мне лично он ничего плохого не делал.

- Вам… может быть, а мне…

И снова идем рядом… А весна уже и в наших березках дворовых, и в чуть пробившейся травке... Но нет, сегодня меня и Лис не радует.

- Для Вас, Лев Ильич, и Володя сволочь, и наш звукорежиссер барахло. Вы слишком жёстким бываете… и к ним.

- Да нет, Бет. (А ведь не на березки смотрит, а в землю.) Я как раз за правду, за справедливость, Вы просто неправильно меня понимаете.

- Да причем тут правда, справедливость? - тихо взрываюсь.  

Но он не отвечает, идет, молчит и смотрит в лужицу, играющую бликами солнца... Ну, что он может увидеть там, в отраженном солнце? - Зачастую Ваша правда... – уже входим в другой тёмный коридор, - как… выстрел в спину. (Коридор... как тоннель!) И если она столь оскорбительна и уничижительна, значит, что-то не так с Вашей правдой. - И голос мой начинает дрожать, и слезы вот-вот. (Надо от него уходить!) Но останавливаюсь, смотрю в глаза и совсем тихо говорю: - Разум может ошибаться, Лис, а чувство - нет! Если даже оно и...  

И хочу уйти... И вижу, на секунду вижу его растерянное... нет, потерянное лицо.

Когда после обеда брожу в «своих полях», то теснит, томит ощущение от встречи с ним… как после болезни. Да нет, всё ушло, все - в прошлом!.. твержу и твержу. Но почему же так тянет в это прошлое, почему так тоскливо без этого прошлого?  До отчаяния, до слез.

 

С Лисом встречаемся лишь иногда во дворе или в коридорах:

- Здравствуйте, Бела Эмильевна.

- Здравствуйте, Лев Ильич.

Где же ты, какие туманы тебя укрыли, «мой хрустальный замок»?

Но иногда он вспыхивает словно мираж, - вдруг, на какие-то секунды! - и вспыхивает ярко, мучительно!  Мгновенья счастья... 

 

Сосредоточенное раньше только на нём, рассеиваю на буйство весенних красок, на яркую пестроту цветов, на дочек... Спокойно!

 

Да нет, не было ей спокойно. И в подтверждение тому - моя короткая запись:

 «Сегодня Бела вошла ко мне и говорит: «Представляешь, Сомни обозревал неделю (Я на той летучке не была) и передачу Мохровой критиковал, словно извиняясь. Неужели потому, что ее отец - собкор «Советской России?» Я пожала плечами, но всё же предположила: «А что, может, так оно и есть». Но моя подруга вспыхнула: «Нет, не хочу… не хочу так думать!», и мне показалось, что в её глазах мелькнули слезы, а это значило: через какое-то время, - я замечала это по её оживающему взгляду, – она снова и снова начинала творить свой маленький миф, заново вызывая образ «хрустального замка».

 

Я - в монтажной в ожидании киноролика, который собирает Наташа. Вошел Лис с Ирой, стали просматривать кинопленку, и он сидит, покачивая ногой. Что-то не шутит, не злословит, как обычно… и меня вроде бы здесь нет?

- Ира, - пробую «дать знать» о себе, - ты не знаешь, как отправить фильм в прокат?

- Завтра мои будут отвозить, так поставь и свой у двери просмотрового зала, вот и заберут.

Нет, даже не взглянул в мою сторону и всё так же смотрит на экран, покачивая ногой. Ах, так!? И когда Наташка начинает рассказывать о пожаре, что приключился где-то, то я:

- А у нас тоже сегодня около двух часов ночи пожар был. (Ну, взгляните хотя бы, Лис!) Просыпаюсь, а во дворе треск, всполохи! (Господи, но зачем я?..) Выглянула в окно, а на детской площадке горка горит! (Нет, уже читает газету так же покачивает ногой. Не хочет меня и слышать?) Потом приехали пожарники, стали тушить, огонь сбили, но поднялся дым над пепелищем, а они постояли, постояли… Белый дым, фигуры в касках… как в шлемах…и все это – ночью, посреди двора. Прямо сюрреализм какой-то. (Ну что, и на это - ноль внимания?) И тогда - к монтажнице: - Наташ, можно подумать, что ты миллион склеек делаешь, а не две.

И опять взглянула на Лиса: (Так, значит, я для Вас – ноль?) 

 - Не две, а четыре, - она.

- Ну, значит, два миллиона, - поправляю.

Теперь и Нина заводит речь о канавах, что у них во дворе нарыли и целый год не закапывают.

- Нинон, не торопи. (И в третий раз окликаю Вас, Лис!) Как у нас принято? Канавы вначале должны травой зарасти, кто-то в них ногу сломает... или две, вот только тогда, может быть, и приедут, зароют. (Нет, и этого не слышит. Ну, что ж…)

И забираю ролик, ухожу, но... Господи, зачем я - опять?.. Да, хочу, хочу снова радоваться надежде, что завтра встречу его хотя таким! И Господи, не дай рассеяться моему прекрасному миражу!

           

Вчера вошел в наш кабинет, прошел мимо меня к столу Жучкова, но обернулся:

- Бела Эмильевна, завтра на моём «Прямом проводе» Вы?

Из низкого кресла, снизу-вверх смотрю на него и отвечаю с улыбкой:

- Если хотите, то я. (Как же, не знаете!) - Мои коллеги затихают, прислушиваются, а я с той же улыбкой, говорю шутливо: - Вы же знаете, Лев Ильич, я зав-сег-да, в любой день и час с Вами работать рада. (А ведь правду говорю, Лис!)

И тогда он словно отпрыгивает от меня и приглашает Жучкова в курилку.

 

И вот - «Прямой провод»… Как сегодня к лицу мне и этот серый костюмчик, белый свитерок! А жесты, взгляды! Просто свечусь уверенностью и радостью. Просто?.. Ему назло! Пусть знает, кого не замечает! А он уже входит в студию, подходит ко мне, в руке – таблички с титрами, вот, мол, расставить надо. Хорошо, расставим. Вот, мол, за этим столиком, сидеть буду. Хорошо, сидите на здоровье. Вот так, слева направо выступающих представлять буду. Представляйте, Лев Ильич, хоть снизу-вверх… но вдруг, неожиданно повисает пауза… пауза, в которой говорить с ним… Говорить только «по делу»? Нет, невыносимо! И резко поворачиваюсь, ухожу на пульт, а он остается в студии, садится за стол, раскладывает сценарий. Все это я теперь вижу на общем плане первой камеры, а на второй, где он – крупным…  Ах, как же давно не видела такого его лица! Словно на свидание пришел!.. Не погаснет этот свет и во время эфира. И будто не об антенных участках города поведет разговор, а о лирике Тютчева*. И на пульте это его свечение заметят все, а Афронов вдруг войдёт и скажет:   

- Бела Эмильевна, в эфир с таким лицом ему нельзя…  

И я, воспользовавшись «антрактом», (На пятнадцать минут включим Москву с передачей «Спокойной ночи малыши») попрошу Афрогова спуститься в студию и сказать об этом Сомину «на ушко», но снова буду видеть: нет, пока еще такой же... а когда на крупном плане первой камеры он вдруг отрешенно застынет, уставившись в одну точку и забыв о выступающем, то и совсем... Воплощение трагически-счастливого человека! Нет, пока не буду… не смею думать, что всё это - мне!

А после эфира в кабинете, когда он будет звонить кому-то, стоя ко мне спиной, быстренько оденусь и уйду, - не увидеть бы его ненароком без этого света! - и присвою это свечение себе. И вспыхнет оно счастьем.

 

Через три дня.

Выездная запись в «Доме политпросвещения». Пришла на репетицию пораньше, сидела в пустом зале, потом подошли ассистенты, операторы, возник и он в светлом проеме двери, остановился, стоит, смотрит на меня с улыбкой. (Лис, что Вы?..) Но тут ассистентка словно одергивает его:

- Лев Ильич, какие столики ставить на сцену? 

- Как Бела Эмильевна решит, - не отвел глаз. (Да, я рад видеть Вас.)

Улыбнулась и я:

- А мне всё равно, лишь бы ведущему было удобно. (И я рада, Лис.)

- Да нет, как Вы решите, Бела Эмильевна. (Ну, пожалуйста, не будем сегодня спорить!) 

- Лев Ильич, (Хорошо, не будем.)  мне и впрямь всё равно, - снова улыбнулась.

И проходит, садится в наш кружок. Сидит в пол оборота ко мне, а операторы уже беснуются: нет, хватит, не будут они сегодня расставлять столы, надо было рабочего заказывать! Я слушаю, молчу и наблюдаю за ним: как себя поведёт? А он острит направо, налево, потом вдруг хлопает в ладоши, засучивает рукава и начинает расставлять столы. И все идут ему помогать. (Лис, дорогой мой Лис, спасибо!) А он уже спрашивает:

- Бела Эмильевна, так? (Я рад даже просто спрашивать у Вас.) Бела Эмильевна, не подвинуть ли вот так? (Да, да, рад!) Куда мне сесть? (Ну, приказывайте, приказывайте!)

- Да садитесь, куда удобней, (Лис, ну, пожалуйста, не надо вот так… при всех.) только рядом посадите тех, с которыми будете дольше беседовать. (Ах, как же хорошо мы говорим!)

И приехали выступающие, он закрутился с ними, а после записи его лицо вновь светилось.  

Когда засобиралась домой, окликнул:

- Бет, вы уже уходите? (Не уходите!) - растерянно, с улыбкой. - Обсудить же надо. (Ну еще, хотя бы немного побудьте!)

Как можно было уйти? И осталась. Стояла в холле, рассматривала наглядную агитацию, пока техники убирали камеры, сворачивали аппаратуру, а он… Он все разговаривал и разговаривал с какой-то начальницей, но не отрывал глаз от меня. Подошла к ним, взглянула: (Лис, когда же Вы?) И он ответил тоже взглядом: (А мне хорошо вот так стоять, смотреть на Вас и знать, что ждёте меня.) И когда начальница наконец-то ушла, то я начала нести ерунду: во время записи и то, мол, не работало, и другое… Чего испугалась?

- Но записали нормально, - всё же остановила себя: - Так что, не волнуйтесь и спите спокойно. – (Лис, простите!) И, разозлившись на себя, бросила: - Ну, Вы домой-то идёте?

- Да я Наташу жду, (Рад бы с Вами, но…) Она просила… нам же по пути.

И подошла Наташа. И мы втроём вышли в уже освещенный огнями город, но они заспешили к троллейбусу, а я пошла...

А я побрела вдоль моего любимого оврага, лелея в себе этот... наш с ним!.. сокровенный диалог, и вбирая радостное свечение желтой листвы под фонарями, дурманящие запахи осени и ласковую свежесть чуть заметного ветерка.

 

Перерыв между этой записью Белы и следующей – почти три месяца. И прежде чем продолжу их, вот отрывок из моих, - об отчётно-выборном собрании Комитета:

 «Сомин сидит в предпоследнем ряду и язвительно острит на выступления наших начальников, купаясь в аплодисментах, которые почти каждый раз вспыхивают после его реплик. Да он сегодня в ударе!.. И знаю, что вот так он обращает внимание зала на себя, чтобы этим как бы предложить свою кандидатуру в члены месткома. И ведь добьётся этого! Собрание почти единогласно изберёт и его. Зачем ему это? Чтобы стать еще весомей?

А сегодня носился меж корпусами, организуя доголосование, так как вчера на первом заседании месткома у них не получилось избрать председателя. Почти уверена: хочет, чтобы избрали его.

 

Пришла на собрание, стою у двери. Беснуются, кричат! И громче всех журналистка Редина: «Что будем делать? Избирать седьмого или выбирать среди этих?» Пусть решают, а я ухожу монтировать «Новости» и теперь о результатах «избирательной компании» слышу лишь краем уха: решили не переизбирать… решили оставить пятерых из шести... бланки уже отпечатали...  раздали... опустили в урну и, наконец, всё стихает. А через полчаса разносится: Сомина избрали председателем. Победил!

Когда остаюсь одна в кабинете, - наконец-то! – то подхожу к окну и смотрю на мою пожелтевшую березку, - её теребит, треплет ветер… сильный ветер, наглый ветер, холодный. Клонит, прямит, снова стелет! И её желто-оранжевые листья трепещут на ветру, еще не готовые сорваться, упасть на землю. И есть в этом какая-то бесшабашная, отчаянная веселость... и есть пронзительная, режущая боль от этого их желания удержаться на ветке! Нет, не слышу их отчаянного шелеста, но чувствую, чувствую его в себе, - это не они вот так… это – я, это - во мне!

 

И почти – через месяц короткая, но столь эмоциональная запись:

 

Как председатель месткома, Лис теперь участвует и в распределении продуктов, да и торговать в буфете не бросил. Сегодня прихожу получать свой паёк и вижу: стоит среди синюшных куриных тушек и перебрасывает их за лапки…

О! Лучше б не видела!

 

Снова - почти двухмесячный перерыв.

 

Апрельское радостное солнце, ласковый, пахнущий распускающимися березами ветерок и веселые-веселые облака! Иду по двору к радио-корпусу, иду и наслаждаюсь. Ах, как же не хочется входить туда, в тёмный коридор, - в бух-гал-те-ри-ю!.. Но уже поднимаюсь по ступенькам, открываю деверь, а там, в конце темного длинного коридора - словно тоннель! – вижу силуэт Лиса. Идет навстречу, слегка кланяется:

- Здра-авствуйте, Бет! – тянет с той, давнишней интонацией.  

- Здравствуйте, Лев Ильич, - бросаю... с теперешней, будничной, и приоткрываю дверь в бухгалтерию. Но снова слышу: 

- Здра-авствуйте, Бет.

Зовёт?.. Нет, не возвращусь. И зов его повисает там… в темном тоннеле.

 

Итак, установка на сегодня: мне все - до фени, и даже – он. И на душе - легко, озорно! А для разминки - спор с Афроновым:            

- Сергей Васильевич, ну почему же так мало монтажных часов дали для Жучкова, и так много для Сомина?

Да нет, не злюсь я, а с улыбкой, легко спрашиваю, и Афронов улыбается, делая вид, что не понимает: о чем я? Но тут входит Лис оживлённый, открытый, садится напротив, сходу вникает в наш спор и с улыбкой предлагает:

-  Бела Эмильевна, если Вам с Жучковым не хватает часов для монтажа, то могу дать в долг.

- Фигушки! - улыбаюсь, скрестив руки: - А чем буду расплачиваться? (Ну, и как я Вам... такая?)           

- А Вы для меня два музыкальных номера запишете.

- Нет, не буду для Вас, - и смотрю с шутливым вызовом: – У вас свой режиссер есть. - На секунду улыбка его гаснет, он опускает глаза, но уже опять смотрит, не отрываясь, а я продолжаю «бесноваться»: - Хочу, чтобы у меня свои часы были, а не Ваши.  

- Я же четыре часа дам! Согласны? (Соглашайтесь, побудем вместе.)

- Ха! Четыре. Что на них запишешь! (Не получится, ведь снова начнёте спорить.)

- Ну, хорошо, семь… хотя это очень жирно. (Нет, не буду спорить.)

- Жирно, постно... Мне лучше знать сколько!  

Но тут его вызывают в коридор. И поднимается, идет к двери, не отрывая от меня взгляда.

- Лев Ильич, поберегите лоб… дверь же! – бросаю вослед.

 

Пришла на летучку чуть раньше, села в кресло. Что-то Лиса нет… но тут же услышала:

- Там свободно? – Стоит у двери с шапкой в руке. (Господи!  И с тем самым лицом!) Бела Эмильевна, рядом с Вами можно?

- Да, - взглянула коротко.

Прошел, сел... и сердце моё рухнуло. А он уже пристраивает на коленях дипломат, шапку и в неё – руки. Греет, что ли? И мои холодные, как лед. Взял бы в свои, согрел дыханием, посмотрел в глаза... Как же просто! Но как несбыточно!

О чем говорят коллеги, о чем спорят? А-а, всё - ерунда! Важно, что мы – рядом! 

 

Пролистывала альманах местных поэтов и вдруг – два стихотворения Нины Афониной… но, будто мною написанные:   

           Мой возраст и опыт

Не стоят, увы, ни гроша, - 

С наивною хитростью -

Внешне спокойной казаться.

Ты мимо пройдешь…

Я сделаю вид,

Что сердце мое

Не грозит за тобою сорваться.

Но, Господи, Боже,

Как после остаться собой?

Куда от себя мне,

О, Господи, деться?

Когда я за горло хватаю любовь,

И тут же зову,

Что б, упав, опереться!

Есть и еще одно её стихотворение, для которого время еще не пришло… но думаю, придёт.

 

Смотрела «Эстафету» Лиса, вёл ее с Ривкиной дуэтом, как конферанс в сельском клубе. И была ведущая лохмата, беспомощна, подолгу барахталась в предложениях, а он – сер и скучен.

                       

Летучка. Обозревает Ира Кустовая. Говорит о передаче Белы: «Нам не понравилось... мы так думаем... мы считаем… нам это не ясно и не понятно…» И «мы» значит: она и Сомин, который сидит рядом. А со мною рядом – ассистент Сергеева, и шепчет:

- Это она со слов Сомина говорит, слышала, как он её настраивал.

Смотрю на Белу и думаю: бедная моя подружка, представляю, что сейчас творится в твоей душе! Защитить от их «мы» или нет? И говорю:

- Нельзя обозревающему говорить с позиции зрителя: это нам не понравилось, а, значит, плохо. Такой подход не профессионален.

Кустовая о чем-то шепчется с Сомином, они хихикают. Да, верю Сергеевой, это он её настроил, чтобы летучка, «зацепившись» за передачу Белы, «забыла» о его неудачной «Эстафете». Я не раз замечала за ним такое, - направлять «возмущение масс» в нужное ему русло и, надо сказать, это блестяще ему удается! Ведь психолог по образованию. Вот и теперь «пожертвовал» Белой себе в угоду.

 

Часто мелькал в нашем корпусе, потом рылся в сейфе профкома, который стоит в холле, а когда уходила домой, стоял в курилке и лицо у него было, как у Янковского в фильме «Полеты во сне и наяву». Нет, не стало жалко.

 

И запись Белы - накануне Нового года.

 

Профком затеял вечеринку. Не хотела оставаться, но монтажницы уговорили. Пошла к ним, начала вырезать снежинки из бумаги и так-то уютно сиделось в уголке! Но вошла Инна, сказала: всё, хватит, и пришлось пойти в студию. Что б такое и мне придумать? Да, ёлка не там стоит, надо ее - в центр, и вокруг - хоровод. Начала передвигать. Подошли помогать Афронов, Корнев. Упала игрушка, взорвалась на полу, а я вздрогнула... Но все же, перетащили, и тут звукорежиссёр включил «В лесу родилась елочка». Начала стягивать всех к ёлке в хоровод: руки вверх, в стороны, к ёлке. Ничего, смеялись... а Лис все стоял у порога, но когда присела на стул, подошел и шепнул на ухо:

- Бела Эмильевна, пожалуйста, пересядьте вот на тот куб.

- А здесь что... нельзя? – холодно взглянула.

Да нет, не взглянула, а… словно водой плеснула. Ну, почему?.. Но пересела. Теперь он объявляет начало игры, избирают капитанов. Ну, конечно же, он - капитан телевидения. Оборачивается ко мне, приглашает: садитесь, мол, рядом, будем вопросы готовить. Нет, не хочу. Игру ведёт его приятель, которого часто вижу в «Козьме» и Лис опять приглашает меня в команду. Нет, не пойду, лучше - со стороны, а когда ведущий предлагает избрать обозревателей шутливых «Новостей» (Сейчас меня выберут!), оборачиваются всей командой:

-  Бела Эмильевна, ну пожалуйста!    

И вот хожу с листком по коридору, бестолково гляжу в текст: ерунда какая-то!.. о каком-то озере «Светлом»! И как переделать это в информацию для нашего радио и для зарубежного? Засыплюсь. Ничего не придумаю! Захожу в темную комнату машинисток, включаю свет… хотя бы одной побыть! И через минуту кое-что начинает проясняться: ага, наша информация должна быть официальна, скучна и для диктора, а у них? А у них читают двое, в диалоге. И реклама. Обязательно у них должна быть реклама посреди выпуска. Но реклама чего? Женского белья, электроприборов? Нет. А, зубной пасты. Зубной пасты по названию озера, - «Светлая»! Быстро записываю на листке. Успела! Иду. Но пока такое же задание читает капитан от радио. Длинно. Скучно. Даже шикать начинают. Теперь – мне… Елки-палки, только не волноваться! Читаю... Аплодируют… Читаю… Смеются... Лис - тоже. И жюри решает: пять-три в мою пользу. Ура! 

Потом все будут еще что-то загадывать, отвечать, читать, а я - только наблюдать. Да, Лис уже «сдулся», как говорила моя дочка на спустившие шарики, ему явно скучно, тоскливо, но еще пытается шутить, хихикать. Но вот - отчет капитанов. Отчитывается и он. Плоско, уныло. Совсем сник! И в конце веселья - самодеятельность. Капитан с радио в вывернутом халате и излишне кривляясь поет что-то в бутылку от лимонада, но смешно. Теперь Лис с гитарой садится на куб, вокруг него пристраивается «хор», он скучно тянет какую-то рифмованную ерунду, смотрит в пол… Ах, как же ему отчаянно тошно!.. Потом все выкатятся в холл, усядутся за столики, я наберу на блюдечко печений, конфет, отнесу в студию приятелю Лиса, а когда выйду в коридор, чтобы одеться и уйти, то Лис нагонит и почти прошепчет:

- Бет, вы меня сегодня потрясли.

И что же я?

- А у меня другой цели и не было, - не взглянув на него, тихо брошу.

И зарыдаю… душа зарыдает от жалости к нему и… и от боли безысходности.

 

Да, именно тогда Бела попросила меня больше не расписывать её на передачи Сомина, а на мой вопрос, - «Ну почему? Как-никак он – лучший журналист, с ним интересно», - ответила: «Да понимаешь… Он так и не бросил лезть туда, за что отвечает только режиссер, поэтому и…» И опустила глаза… а когда взглянула, то в них я прочла что-то вроде извинения… извинения в неискренности передо мной, которая так ей верила. 

  

Как же давно не «пересекались» с Соминым! Ведь теперь и «Прямой провод» он делает с Кустовой.

                       

Канун восьмого марта. И в студии – вечеринка, которую затеял профком. А у меня как раз кинопрограмма и я с пульта через стекло вижу, как он что-то репетирует с собравшимися, но незадолго до конца вещания на пульт поднимается выпускающая:  

-  Бела Эмильевна, коллектив хочет, чтобы Вы участвовали в «Клубе веселых и находчивых».

- Не, не хочу, - сразу отказываюсь. - Не люблю я эти игры.

- Но Вы хотя бы домой не уходите! - настаивает. - А то мы в административном порядке... День-то рабочий до восемнадцати, а Вы пришли на работу только в два.

И говорит это, вроде бы, шутя, но... Кто ее знает! Потом Мохеева приходит и тоже начинает атаковать. И зачем я им нужна?  А минут за пять до конца программы и Сомин пожаловал:

- Бела Эмильевна, пожалуйста, спуститесь, в студию, - и смотрит как-то странно, - Все только Вас ждут.

Ну, что делать? И спустилась, села в сторонке. Сейчас начнется вечеринка, но в самом начале показывают «Видеокляп», в котором наши машинистки поют частушки «на местные темы». Ничего, иногда и улыбаюсь, но вдруг слышу такую:

                                   Полюбила я Козьму

                                   До умопомрачения,

                                   А теперь все выясняют

                                   Наши отношения.

Мелькнуло: не про меня ли? Но тут же отвлеклась, забыв о ней. И только, когда ехала домой, вдруг осенило: так вот почему Зенина и Мохеева так упорно настаивали, чтобы я не уходила! Хотели, чтобы услышала их перл.  Да-да, это их рук дело, на просмотре-то сидели как раз напротив меня, чтобы реакцию увидеть. И чуть не рассмеялась: а её и не было! Не-бы-ло реакции! Бедняги. Представляю их разочарование... За окном наплывали и уносились блики фонарей, по стеклам сползал мокрый снег, а я... А мне ну ни сколечко не было больно от своего открытия. Почему? Трудно иногда понять себя. Но потом цепочка догадок потянулась дальше, и я вспомнила: да-да, Лис сник как раз после этого «кляпа» и весь вечер был вял, подавлен и еще я удивилась: куда же делось его остроумие, почему не выкрикнул после частушки со свойственной ему шутливой развязностью: «А кто это в меня влюбился?» Да и в конце, когда был конкурс капитанов, на вопрос ведущей: «Лев, а ты джентльмен?» как-то уж очень серьезно для игры, ответил: «Если бы я был джентльменом, то уволился». Так всё же почему, почему не задела меня эта частушка? И в душе уже зарождалось и трепетало странное чувство горькой радости. Но что было причиной? Нет, тогда не знала.

А теперь знаю. Да, конечно, его «верные друзья» подложили ему свинью, и это - расплата за союз с ними. Лидерство требует компромиссов с чувством, вот и пусть мучается, а я…

А во мне снова и снова будут звучать строки Набокова: «Люби лишь то, что редкостно и мнимо, что крадется окраинами сна, что злит глупцов, что смердами казнимо…», а, значит, не погаснет, и, хотя бы иногда будет согревать мою душу хотя и грустное, но сладостное чувство.

 

Есть у меня миниатюра вот с такими словами: «Постояла под залохматившимися ветками березы, увидела у обочины пробивающийся из трещины асфальта первоцвет, присела, высвободила из-под обломков бутон цветка, осторожно развернула ко вдруг проглянувшему солнцу и... И на какое-то мгновение вдруг ощутила себя им, этим хрупким растеньицем, наконец-то выбравшимся из темной сырой норки, расправившим лепестки навстречу теплым лучам. И даже вздрогнула от счастья ЕГО встречи со светилом!

Весна, ты снова и мне сулишь обман?»

Но видать не только мне в очередной раз сулила обманы пора возрождения природы, но и Беле, ибо через пару месяцев нашла в её записях такое:

 

Стою у кабинетного окна и смотрю во двор: березки-то совсем закудрявились! Но нет, смотреть на весну через стекло не-вы-но-си-мо. Туда, на улицу! Открываю дверь и... Лис!

- Здра-авствуйте, Бет, - тянет «а», как сто лет тому назад и улыбается.

Да нет, не улыбается, а цветет!

- Здра-авствуйте, Лис, - тоже расплываюсь в улыбке. 

Но тут подходит оператор, заводит с ним разговор о фильме, а он… Он отвечает ему, а смотрит на меня. Как же плохо, что не снял темные очки и не вижу его глаз! И отворачиваюсь, говорю оператору:

- Ну что, Гена, пошли просматривать кинопленку, или я одна…          

И уже делаю шаг в сторону.

Чего испугалась?

 

И снова, как и год назад, когда приезжаю на работу, то обязательно встречу его или во дворе, или в курилке, - узнаёт из графика, когда должна прийти? Или зайдет в наш кабинет позвонить, - других телефонов нет? И почти всегда там, на другом конце провода, или занято, или не отвечают. Вижу. Чувствую: ну, нет в его отношении ко мне этого самого «как ни в чем не бывало», нет! Радует ли меня это? Да, конечно, но… 

Но большего и не надо. Да и быть не может.

 

На улице жара. Под зашторенными окнами прячусь в холле и сажусь рядом с Инной в зеленое кресло, - до прямого эфира еще три часа и поэтому смотрю телевизор. Фильм «Обрыв»: он объясняется ей в любви, а она его не любит и спешит к другому. Что-то грустно… или просто устала? Но тогда зачем надела это новое платье и, наверное, очень ярко смотрюсь в зеленом кресле… Но тут слышу голос Лиса:

- Бет, здра-авствуйте! - и уже стоит напротив, улыбается: - Всех остальных я уже видел, вот только Вас...

А я как раз с Инной говорю о чём-то и бросаю ему будничное «здрасьте», даже не оторвавшись от экрана, но он садится рядом и смотрит на меня. Всё же взглянула, отвернулась и уже шутливо комментирую фильм:

- Ну, слава богу! Сам догадался... - Это я о герое. - Только она хотела правду-матку ему сказать, что груб и пошл с женщиной, а он... 

Теперь там целуются, и я ладонью прикрываю Инне глаза:

- Тебе еще рано смотреть такое.

Как раз входит оператор, хихикает:

- В сорок-то лет!

- Ну, тогда уже поздно, - опускаю руку.

А Лис всё смотрит и смотрит… Тогда Инна шутливо взрывается:

- Лев, что ты так упорно смотришь?

- Я не на Вас... - он.

И встал. Постоял. Взглянул еще раз. Вышел... Приходил проститься? Ведь завтра уходит в отпуск.

 

В этих строках Белы вроде бы простая «констатация фактов», - без особых эмоций, признаний, - но уже через несколько дней есть такая запись:

 

Профсоюзное собрание по утверждению правил распределения рекламных фондов. Сижу у окна. Пока Сомин сосчитывает собравшихся, смотрю в окно, на расцветающую грушицу: удивительный свет исходит от неё, кажется, что облаком парит над ней и только корни деревца удерживают это свечение здесь, над землей, не давая подняться в небо… Но Лис уже открывает собрание и... Удивительно! Лицо-то его светится, как эта грушица! Теперь садится в первом ряду и… тоже смотрит на «мою грущицу»! Ну да, да, там, на этом зацветающем деревце, встретились мы сейчас и говорим друг другу о самом тайном!

Но собрание пойдет своим чередом, он опять выйдет к столу, начнёт разъяснять правила распределения премий и... И это будет продолжением игры, в которой он непременно должен победить. Пока зал будет спорить, возражать, он понемногу заберёт инициативу в свои руки, всех успокоит и, наконец, объявит голосование «за» свой проект. Единогласно. Опять победил!

 

Да, все годы их отношения колебались, как маятник, - влюблённость, разочарование, снова влюблённость. Удивительно ли такое? Да нет, не думаю. Жизнь их влюблённости проходила такой же путь, как и у большинства, - куда денешься от того и другого?

Моя запись:

«Когда Сомин вышел из отпуска, то вскоре… загоревший и помолодевший, собрал постановочную группу на профсоюзное собрание и, открывая «сходку», выпускающая объявила:

- Замечаний в карточках ни у кого нет, так что все получат премии полностью.

Тогда он раскрыл папку и начал зачитывать руководство: за что получают премии. Оператор Володя Бубнов прервал его:

- Я знаю, чего Вы добиваетесь. Чтобы в постановочной группе не все получали премию, и тогда больше достанется вам, журналистам. 

Сомин стал что-то объяснять, но вдруг выкрикнул:

- А вы за что получаете? Только за то, что нормально работаете?

- Да, и за это! – взорвался Саша Федоров. - А то… Как-то в нашей прямой передаче о хлебе по буханке проползла муха и все впечатление смазалось, а это был наш брак, операторский.

- Саша, не преувеличивай, - попыталась я как-то смягчить нарастающий скандальчик: - Ну прилетела муха, ну потопталась, улетела, а хлеб-то остался.

Все засмеялись, улыбнулся и Лис, но опять стал доказывать своё, и тогда Бела тихо спросила:

- Лев Ильич, а Вы за что премию получаете? Ведь за все передачи журналистам гонорар платят, да еще и премию выдают, а постановочной группе, значит, не положено?

Он взглянул на неё, потом схватил дипломат, встал:

- Ну, тогда… - И опустив глаза, бросил: - Мне не о чем с вами говорить.

И вышел. А мне подумалось: бедная Бела, как же ей больно видеть, как дорогой ей человек так яростно сражается за каждую копейку!

 

При встречах не поднимает глаз. Обиделся? Или боится «споткнуться» о мой скользящий взгляд?

           

И что они там «накозьмили»? Это я смотрю очередной выпуск «Клуба Козьмы Пруткова». Так-так... Сюжет о конфетах «Птичье молоко», которые расходятся по спискам начальства, о путевках в пионерский лагерь «Артек», которые тоже - по начальничкам. Молодец. Но то, что между ними… Каламбурят его приятели, которых вчера с Ирой записывал во дворе, и вот сейчас один качается в гамаке, другой - загорает, третий - просто стоит и машет руками. Как же все это слабо, затянуто, - «самодеятельно»! И журналисты тоже заметили это, и говорили меж собой, а на летучке промолчали. Ну как же, Сомин - умный, напористый председатель месткома, и никто не хочет приобретать в нём недруга, а я...

А мне интересно наблюдать: кто в нём победит? Тот, в которого еще верю, или щукарь?

 

Да, к тому времени Сомин смог сбить вокруг себя «верных товарищей», которые на летучках неумело, но постоянно защищали его передачи, - ну, как же, он теперь председатель месткома и решает вопросы о премиях, поощрениях. Сила!.. местного значения. И он, слушая их похвалы, обычно помалкивал и лишь когда «товарищи» уж слишком нелепое что-то брякали, бросал реплику, - будто поправлял. И выглядело это забавно… для меня забавно, но не для Белы. Уверена, она страдала, ей больно было видеть падение человека, которого она выбрала архитектором своего «хрустального замка».

 

Так как главный режиссер - на бюллетене, вчера Афронов попросил меня собрать постановочную группу по вопросу о премиях. И пришлось играть в игры Лиса: принять резолюцию о том, что если нам не будут выплачивать премии, то откажемся участвовать в соцсоревновании. А дело в том, что Сомин на общем собрании опять хотел протащить новые условия, по которым мы лишалась премий, а редакторы стали бы получать еще больше. А сегодня после обеда вошла Кустовая:

- Тебя Корнев вызывает. Хочет узнать, что мы тут за резолюцию приняли.

Иду... Мне-то сегодня легко, весело от всего этого!.. да и блузка новая к лицу.  Вхожу:

- Валерий Андреевич, - улыбаюсь, - вызывали? 

А у него, оказывается, собрался весь профком во главе с Соминым.

- Да вот... - Корнев тоже улыбается, - профком хочет знать, что вы там приняли?

- А чего профком всполошился-то? – с вызовом смотрю на Сомина, улыбаясь еще шире: - Вот передадим резолюцию официально, тогда и узнает.  

- И все же, что вы там обсуждали?

- А ничего особенного, - все так же гляжу на Льва Ильича, - обсуждали новые условия соцсоревнования.

- Но, Бела Эмильевна, - смотрит и он с улыбкой, - Вы уже выступали от имени постановочной группы на общем собрании, значит, все всё знали. 

- Может, и знали, и поняли, но теперь «знания всех» оформлены как резолюция не общего собрания, а только постановочной группы, а это, согласитесь, уже нечто иное.

Молчит. Молчат и все «члены», а я, всё с той же весёлой улыбочкой, кладу перед Сомином резолюцию и выхожу. Во дворе нагоняет оператор Володя Бубенков:

- Вчера профком принял решение о тринадцатой зарплате, по которой журналистам её должны выплачивать без учета гонорара, а это значит, что получать они станут еще больше, а мы… Правда, Корнев предложил еще раз вынести этот вопрос на обсуждение общего собрания Комитета, но Сомин заявил, что тогда уйдет с поста председателя. 

Подхожу к своим любимым берёзкам и думаю: что теперь предпримет борец «за справедливость»? И еще - с горечью: да, люди для него - шахматные фигуры, и какая из них я? Наверное - ладья, которая ходит только по прямой и не очень-то удобна, но если хорошенько подумать, то и ею можно о-отличный ход сделать.

 

Через месяц.

Сегодня у меня с Лисом «Эстафета», - его личный режиссер заболела, - поэтому утром звоню:

- Лев Ильич, у меня киносъемки с Жучковым, так что подготовьте, пожалуйста, к тракту то, что сможете, а то я могу не успеть.

Но успела. Пролистала сценарий, сделала раскадровку, вышла во двор, - хоть немного в себя прийти! - прислонилась к березке. Счастье-то какое! Но вижу: Лис идет по двору и уже входит в наш корпус. Наверное, меня ищет? Ну и пусть ищет, не окликну. Но уже выходит, направляется ко мне. В одной руке – яблоко, другой подхватывает мой стул, - когда выхожу во двор, беру его с собой, чтобы посидеть в тени берёзок… Брюки-то какие у него широкие, неопрятные, да и тенниска дурацкая. А лицо!.. Нет лица, так, маска серая. Подходит, садится, спрашивает: заставка «Эстафеты» записана после ЮКП? Да, записана. Раскадровку сделали? Да, сделала. И начинаю сверять его сценарий со своим.  

- Но я же сам расписал всё в Вашем! - говорит серо и надкусывает яблоко.

- Вижу. Но хочу проверить. (Ах, какой же он серый, неприятный! Да еще яблоком хрумкает.) Лев Ильич, вот здесь переход на сюжет сразу после видеозаписи?

- Нет, здесь я буду в кадре.

- Вот видите… Оказывается, и Вы можете ошибаться... иногда, - улыбаюсь. (Да что ж такое? Он рядом, а мне - хоть бы что!)

Всё проверили, уточнили. Нет, не уходит. Сидит под березкой на моём стуле и молчит. Но надо же о чём-то говорить? И спрашиваю:

- Лев Ильич, ну как... и до сих пор Вам нравится работать на телевидении?

- В денежном отношении, да. (Смотрит как скучно!) А так... Когда работал в газете, то ходил, как на праздник. Коллектив был хороший.

- Да, коллектива здесь нет. - И снова затыкаю паузу: - Ну, а что касается передач... (Спросить, что давно висит на языке?) Лев Ильич, скажите: Вы всё так и будете крутиться вокруг «Клуба Козьмы» и «Прямого провода»?

- А что?.. Почему бы не крутиться? – вижу вдруг его глаза. – Разве хуже других делаю? (Глаза-то какие серые, холодные.) Да и подурачиться в «Клубе» иногда неплохо.

- Да нет, не хуже делаете и подурачиться можно… – Срываю с березы листок, распластываю его на ладони, нюхаю: - Но не искать нового такому журналисту… Нет, Вы достойны лучшего.

Ничего не отвечает, лишь вырисовывает рукой какой-то неопределенный жест и взглядом упирается в сарай напротив, а я смотрю на его старомодную тенниску, лицо… Какое же неприятное! Ну что, раз начала спрашивать, то уж - до конца.

- Лев Ильич, скажите... (А, может, не надо? Зачем?) Вам лучше с Ирой работается, чем со мной?

И он запросто отвечает:

- По крайней мере, она не мешает.

- Да я потому спросила (Поймать бы его взгляд!), что хотелось просто узнать: лучше ли…

- Нет, не лучше, - словно точку ставит и по-прежнему взгляд - в сарай.

- Да-а, - улыбнусь, - ну, что ж...

И снова нас накроет пауза. Дли-инная! А он и не попытается её прервать. Тогда сделаю шаг от березы:

- Надо идти готовиться к тракту. 

Поднимется и он. И уже идет следом. А тут – гриб в траве, ма-аленький такой подберезовик! Присяду:

- Смотрите, гриб!

И освобожу грибок от травы, и поглажу его, а Лис… Он будет стоять и просто смотреть на мой освобожденный подберезовик. Но подойдет ассистентка, что-то ему скажет, а я… а во мне… Нет, не будет во мне и тени обиды на его слова, - даже облегчение... И пустота.

                                                                      

Совсем скатился в своем «Козьме». В последнем выпуске сидел со своей компанией у фонтана, и я не услышала от них ни одной остроумной фразы, да и в сюжетах текст был уныл и сер. А на летучке обрушился на мой «Экран», - и сидели, де, выступающие не так, и столы не так поставили, - на что я промолчала, ведь говорил о ерунде. Есть ли сожаление, что все ушло? Да, иногда бывает. Но чаще - спокойно-то как!

 

Пробую оглянуться и вспомнить: что бы такое записать о Лисе? И ни-че-го!

           

Бродила в «своих полях». Стаями взлетали и вновь садились на жнивье отяжелевшие грачи, облака были серебристы, легки, неслись быстро, радостно, дул прохладный ветерок, пропахший соломой и дымом, и я купалась во всём этом с наслаждением, с отрадой и всему улыбалась.

 

Через полгода.

 

Моя любимая майская пора…  Жарко, влажно, все цветёт, блаженствует!..

Иду по двору и мне кажется, что и эти солнечные блики молодой прозрачной листвы, и это томящее пение птиц – во мне. Но как же не хватает во всём этом того, ушедшего!.. и как не хочется входить в тёмную монтажную, просматривать сюжеты! Но уже вхожу, а в ней – Сомин. Ну, конечно же, «не замечаю» его и сажусь на вращающийся стул, с которого чуть не падаю и шутливо ворчу и на эту нашу «теневую» работу, и на этот раздрыганный стул…         

- Это Сомин виноват, - перебивает Нина. – Ве-ечно на нем крутится-вертится, вот и...

- Неправда, Нинон, - пытаюсь «позвать» его (Господи, а зачем?) Сомин виноватым никогда не бывает, даже когда и виноват не виноват. (Будто не слышит!)

Теперь просматриваю сюжет, а в нём девочки нарядные с разноцветными шариками бегут вприпрыжку, смеются-радуются! 

- Евсикова, (Ну, что ж, Лис, делаю вторую попытку.) а ты в далеком детстве вот так, вприпрыжку, бегала с шариками?

- Да ты что-о! – серьё-ёзно так отвечает, - после войны и шаров-то таких не надували.

- Евсикова, - уже смеюсь… уж очень серьезно ответила! - Никого не вини в этом. И потому не вини, что... Когда помирать-то станешь, ведь обязательно пожалеешь, что не бегала вот так с шариками над головой и так гру-устно тебе станет! (Лис, и опять Вы - ни слова? Ну что ж, не хотите говорить, так пойдете за мной.) И поднимаюсь, ухожу к себе, сажусь в кресло, набрасываю на плечи кофточку, беру книгу… Окно – настежь, шелестит березка, пахнет травой. Как же здорово! Тем более… знаю, уверена! сейчас войдет!.. И входит. (Словно втолкнули!) И, не закрыв двери, проходит к телефону, снимает трубку, смотрит на меня (Бет, звали?) Смотрю и я, чуть улыбаюсь (Да, Лис… Но просто так. Захотелось, и всё). И тянусь к двери, чтобы прикрыть ее.

- Сейчас уйду... - замечает мой жест. - Я только на секунду. (Играете со мной?) - И набирает номер… нет, конечно, не ответили. Положил трубку, взглянул: (Ведь так?)

А я сижу и только улыбаюсь той, давнишней улыбкой. (Лис, но ведь так хотелось!)

Идет к двери… обернулся. (Не надо, Бет!) И еще раз взглянул:

- Извините, что нарушил…

Вышел, а я… А я весь день буду бережно носить в себе радость: услышал, пришел! И вечером, при просмотре его «Эстафеты», - в понедельник мне обозревать неделю, - увижу его серым, скучным. И вспыхнет жалость. Атавизм?

 

И снова две наших записи об отчетно-выборном профсоюзном собрании, но вначале – моя:

«Сомин - за столом президиума. Хмурит брови, встает, начинает делать доклад. Да, конечно, он – молодец, что режет правду-матку: администрации нет дела до наших нужд, нет желания учитывать интересы профсоюза... В зале - муха пролетит. Кончил, прошел в зал, сел в первом ряду. Председательствующий приглашает обсудить доклад. Просит слова журналист радио Новков и говорит о том, что, в общем-то, доклад неплохой, но, по его мнению, профком слишком много внимания уделяет денежным вопросам и совсем не ставит задач качественного улучшения передач. Его поддерживает Матрушев, а дальше... А дальше начнется спектакль, который будет режиссировать Сомин. Когда председательствующий предложит голосовать по первому пункту собрания, - профкому надо усилить отстаивание интересов членов профсоюза перед администрацией, - то Сомин репликами начнет разогревать собрание и пробежит шумок… Знаю, делает это для того, чтобы все устали на первых, незначительных пунктах собрания и к концу, не обсуждая, проголосовали за последний: смену художественного совета. А вопрос этот для него – главный. И потому главный, что он сам хочет войти в него, чтобы уже наверняка за все свои передачи получать пятерки и четверки, а, значит, и более высокую оплату. Шумит собрание! Обсуждают уже второй, третий пункты. Вопли, смешки, крики... Но вот, наконец, последний вопрос, тот самый. И встает Афронов, поясняет, что по инструкции Госкомитета худсовет не избирается на профсоюзных собраниях, а назначается администрацией. Но собрание уже во всю прыть несется за Сомином, и он - во главе! Вдохновлен, улыбается! И председательствующий… конечно же с его подсказки!.. уже ставит вопрос на голосование. Большинство, - ну, конечно же! - «за». Победил! И так блестяще! Ну, лидер! Ну, вождь масс!»

А теперь запись Белы с того же собрания:

 

Болит, болит голова! Уйти, уйти от всего этого!.. Но оказывается, я - в счетной комиссии, надо идти оформлять бюллетени. И пока машинистка их печатает, выхожу во двор, глубоко вдыхаю густой осенний воздух. Ах, как же всё нелепо! Как раздвоило, растроило, рас… меня это собрание! И еще обидно, горько за Лиса. Что ж он так грубо, напористо утверждает себя? Не-ет, достоинство не отвоевывают, в достоинстве пребывают, как в том фильме Анджея Вайды*: в немецком концлагере эсэсовка больше всех издевается над одной из женщин потому, что чувствует: эта, хотя и подчиняется ей, но еще не сломлена, и ненавидит её за это, и мстит. Поединок заканчивается трагически, но именно в таком финале - свет.

Когда еду домой, то, провожая взглядом метущиеся за окнами троллейбуса огни фонарей, залечиваю щемящую боль головы и души и почти шепчу:                                            

                                Среди миров, в мерцании светил

                                   Одной звезды я повторяю имя...

                                   Не потому, чтоб я ее любил,

                                   А потому, что я томлюсь с другими.

                                   И если мне сомненье тяжело,

                                   Я у неё одной молю ответа.

                                   Не потому, что от неё светло,

                                   А потому, что с ней не надо света*.

Но не о нём теперь - эти строки! И как же больно, что не о нём.

 

Если человек безразличен, то поступки его не вызывают сильных эмоций, а Бела, оказывается, всё еще страдала, хотя ничего мне не говорила и даже не упоминала о Сомине. Надеялась ли еще раз возвести свой «хрустальный замок»? Не знаю. Во всяком случае мне казалось, что Сомин стал для неё «как все».

 

Нина сегодня шепнула, что Ильина привезла ящик вина из обкомовского магазина, где работает ее мать и что Сомин для этого даже машину ей давал. А еще о том, что его окружение всё шушукалось меж собой, когда бутылки делили. Да, знаю, знаю, что не только вином подкупает Ильина председателя профкома Сомина и «его свиту», но и продуктами, а меня по-прежнему ненавидит за то, что не кидаюсь к «объедкам с барского стола», когда она приносит банки тушенки, сгущенки, черного кофе. Сегодня-то опять кричала на меня в холле: «Подумаешь, режиссер, выбившийся из библиотекарей! Я добьюсь, что вылетите отсюда с инсультом!» И как раз Лис вошел, услышал это, постоял и молча вышел, а я…

А я почему-то снова приняла это, как предательство.

 

Наблюдала издали такое: из своего корпуса решительным шагом выходит Сомин, за ним - оператор, осветитель… свита!.. прошли к автобусу, сели, уехали... а я вчера свою съемочную группу собирала почти час! Да, конечно, он молодец, что вот так себя поставил. И в то же время, сопротивляюсь этому – в нём! Да и вчера… Лена, с которой делаю передачу «Молодежное купе», пожаловалась: «Бела Эмильевна, я дала Сомину письма, телефоны, чтобы он снял сюжет для нашего «Купе», а он сделал его и оставил для своей «Эстафеты». Знаю, он может и так... И она же сегодня: «Привезла из Москвы клипы для нашего «Купе», а Сомин потребовал, чтобы отдала ему и даже с Кустовой мой сейф хотели открыть.» Да, и так может, а я... Как смеет убивать во мне то, что так долго созидаю?! И… ощущение пощечины.

 

Обозреваю передачи прошлой недели и говорю об «Эстафете» Сомина:

- С глубокой симпатией отношусь к гражданской позиции автора, но думаю, что нельзя путать жанры и превращать информационную программу во второй «Клуб Козьмы Пруткова». От тем, да и от ведения журналиста веяло такой безысходностью, что сюжеты начинали работать со знаком минус, ибо в конце любого тоннеля должен быть свет, иначе... 

А он сидит, уткнув нос в поднятый воротник куртки, смотрит в пол. Но вдруг вижу его серые глаза:

- Так, может быть, Вы объясните, - и взглянул то ли с вопросом, то ли с упрёком? - какой должна быть «Эстафета»?

- «Эстафета» - информационная передача, в ней, конечно, могут быть и критические сюжеты, но нельзя предлагать зрителю только их, для этого есть сатирический журнал.     

И вижу, как он выпрямляется, выбрасывает вперед руку и произносит, словно с трибуны:

- Наша партия сейчас указывает на отрицательные стороны...

- Да идите Вы… со своей партией! - сорвусь.         

Ничего не ответит… А после летучки в кабинет войдёт Юра и скажет:

- Ну и обидели вы Льва Ильича!

- Да ну его! - не сдержусь: - Привык, что все его хвалят, хвалят...

А потом… и сколько раз!.. буду «видеть» перед собой его лицо и почти шептать: так тебе и надо! Как много могла бы подсказать, если бы работал со мной, а не окружал себя погремушками, льстецами, которые ни-че-го не дают!.. Но знаю, что уже никогда не скажу ему такого. Грустно. Двое нас в Комитете вот таких, очень похожих, а как далеки друг от друга!

                                                                                                                                

И снова, когда сталкиваемся, опускает глаза, буркнув короткое «здрасьте». Ну и пусть. Не только же ему обижать! Столкнулись и сегодня в монтажной, - лицо бледное, помятое. Иногда и жалко его станет...

 

Захожу в наш кабинет. Юра сидит, смотрит в газету, а Сомин стоит рядом, опершись о стол и молчит. Сажусь в кресло, открываю сумочку и начинаю искать ручку:

- Павловский, где моя ручка? - шутливо пытаюсь разорвать тишину.

- Не знаю, Бела, - серье-езно так отвечает, не поднимая глаз.

- Как это... не знаешь? Да ты просто обязан знать! (Видите, как мы с Юркой запросто? Нет, все так же стоит и молчит.) И тут мне в сумке попадаются мятные таблетки:

- Юр, хотите мятную таблеточку? – Нет, он не хочет. – А Вы? - к Лису. (Давайте и с Вами буду такая же, как с Юрой, а?)

- А что это такое? – подходит к столу. 

- Говорят, что успокаивает, - и протягиваю упаковку. (Ну, встряхнитесь, Лис!)

- Да не-е... - берет тюбик, читает описание, - Я к таблеткам отношусь с подозрением.

- Так ведь они не лечебные, только глюкоза с мятой. - Осторожненько берет одну, рассматривает. - Да не бойтесь, Лев Ильич, не отравлю! (Ну, может, только приворожу. Сказать? Нет не скажу.) А он уже кладет её в рот и, ничего не ответив, идет к двери.      

- Юра, так где моя ручка? - подхлестываю его фразой.

Почему, зачем разыграла этот маленький спектакль? Господи, помоги понять себя!

 

И через несколько месяцев.

 

Странно, в понедельник Сомин пришел на летучку с тем самым лицом, которого не надеялась увидеть и сидел напротив меня в своей короткой дубленочке, уткнувшись носом в воротник. Но нет, этот свет – не мне… Обозреватель Носова разносила «вставки» в его «Эстафете», а он ей - ни-и слова. Взглянула: погас ли свет? Нет, не понять. А когда наконец-то она закончила, и должна была со обозревать я, то почему-то вдруг встал и вышел.

 

Вот уже с неделю и почти каждый день, когда вхожу в кабинет - звонит телефон. Снимаю трубку - молчание. Это же он, он! Ну да, ему плохо, тоскливо, одиноко. Знаю, что готовит сюжет о самоубийцах и, наверное, сам - на грани...

 

Разыграл со своими участниками в «Клубе» пародию на областную партийную конференцию: вначале объявил о выборе нового председателя клуба, все зааплодировали, а он сунул им бумажку под нос: «Аплодисменты по регламенту зачеркнуты», и все стихли. Продолжил: «Приступим к обсуждению работы за год» и тут кто-то подхватился, начал критиковать заместителя, а он снова бумажку на стол: «Не надо называть фамилий». Попытался выступить и другой, а он его прервал: «Ввиду идущей в стране перестройки и сокращении административного аппарата, сократим и наш» и кивнул на тех, которые пытались критиковать. Голосование. Единогласно, и те двое исчезли. Поставил на голосование кандидатуру нового председателя «тайным, открытым голосованием», шепнув сидящему рядом «кого», и снова все проголосовали единогласно.

Да, конечно, Лис – смелый журналист. Молодец!

 

Шла к корпусу и думалось: сейчас встречу его в курилке. И точно, стоит! Нет, пройду, не взглянув... А когда начну хлопотать и бегать из монтажной в студию, он еще долго будет стоять там же, болтать с операторами и каждый раз встречать и провожать меня взглядом.

                                    

Когда после передачи шла к троллейбусу, столкнулись на проходных. В сумерках шли по тропинке вдоль забора, а он все молчал и молчал. И пришлось говорить мне. Вначале – о погоде, потом - о «Козьме», потому что в понедельник снова обозреваю и лучше сейчас сказать то, что думаю. Но подъехал троллейбус, вошли, я села. Сядет ли рядом? Да, сел. И снова я - о «Козьме» да о «Козьме», потому что он всё молчал, а когда иссякла, то переключилась на Корнева: плох, мол, как руководитель.

- Да, надо избирать нового, - буркнул в воротник куртки. (Хочет помолчать?) 

- Вот и выдвигайте свою кандидатуру.

- Не хочу руководить.

- Ну, тогда больше некого. (Помолчать бы тоже… рядышком!)

Но опять: наши журналисты не захотят кого-то другого, потому что при таком, бесхребетном, им лучше. Соглашался, кивал головой. 

- Почему все время молчите? – шутливо взорвалась.

- Мне трудно говорить, - ответил тихо.

- Почему? 

Слегка пожал плечами и вскоре вышел. А я, тоже выйдя через несколько остановок, шла домой вдоль оврага под уже светящимися фонарями, потом – по школьному двору и…

И билась, билась радость, - недавно были рядом!

 

На летучке будет сидеть рядом, уткнувшись в поднятый воротник дубленки и что-то тихо мурлыкать, лишь иногда бросая остроумные реплики, когда его «Эстафету» будет разносить Мохеева. И чего она так? Ведь всё было интересно: и об арендаторах, которым власти ставят препоны, и о капусте, отравленной бесхозными минеральными удобрениями, и о работе комитета по реабилитации бывших политзаключенных… Защитить? А когда еще и Павловский заговорит, -  Сомин, де, был уж очень скован, безразличен к материалу - то взорвусь вначале про себя, а потом и заговорю в его защиту. А Лис всё так же будет сидеть, уткнувшись в воротник и что-то мурлыкать. Когда выговорюсь и сяду рядом, спрошу тихо:

- А громче не можете? А то мелодию не улавливаю.

Взглянет… А глаза-то у него и не грустные!

- Нет, - улыбнётся. - Громче как-то неудобно. (Спасибо, Бет!)    

 

Просматривала сюжеты в монтажной и вдруг: сейчас Лис войдет. И вошёл: 

- Здра-авствуйте, Бет!  

Но почему-то вздрогнула и тихо пробурчала:  

- Здравствуйте, - даже не обернулась. (Ведь покраснела!)

А Наташка:

- Лев, ты и впрямь испугал, - махнула рукой: - Чего еще не ушёл-то?

Ничего не ответил. Постоял, помолчал, вышел, а я…

Нет, всё прошло! Не хочу опять!

Но почему же слова песни:     

                         Ленточка моя финишная,

                         Все пройдет, и ты примешь меня.

                         Примешь ты меня нынешнего,

                         Нам не жить друг без друга…

Так почему слова эти часто мурлычу на свой лад: Ленточка моя финишная, все пройдет, но ты вспомнишь меня. Вспомнишь ты меня, нынешнюю, - будем жить друг без друга, проживем друг без друга… Но как нам жить друг без друга?

 

И снова моя короткая запись о профсоюзном собрание с повесткой: «Распределение фондов рекламных фильмов». И Лев Ильич - во главе. - ну как же, деньгами запахло!

«…О-о, что творится вот уже два часа! Сомин разъясняет, отбивается, уговаривает, кричит... стоя, сидя, расхаживая вдоль стола. Слушать и видеть все это сил нет, а он - как рыба в воде. Похоже, что сражаться со всеми ему даже нравится, что это – его увлекательнейшее хобби, которое к тому же (если выиграет) будет оплачено».

И совсем короткая запись Белы с того же собрания:

 

Он, отбивая очередную атаку, стоит, распахнув пиджак, а я… Подойти бы, приобнять, прижаться щекой к плечу и, закрыв глаза, утонуть в его лохматом свитере! 

                       

Перед летучкой стоял посреди холла, а лицо… Лицо светилось тем самым светом! Потом говорил с Жучковым, но взгляд - ко мне. Сидел в кресле, разговаривал с Андреем, но…

И всё же хочу, хочу верить… нет, верю: этот свет – мне!

Но летучка закончилась.

- Кто обозревает следующую неделю? – спросил Корнев.

- Пусть Бела Эмильевна, - вдруг услышала голос Лиса.

 

Разбираю «Эстафету». Детально разбираю, по косточкам… но нужен ли ему этот разбор? Ведь, поди, отвык от замечаний.

- И вот еще что… Сюжет о школьниках, работающих на колхозном поле… (А, может, и ждет их, раз предложил, чтобы обозревала.) Думаю, что в конце не журналисту надо было делать вывод, что это, как явление, плохо, а записать какого-либо из учителей, тогда было бы убедительней. Интересны сюжеты и о раскрытых фондах библиотеки, о коллективном подряде в таксопарке, но... Автор говорит, что работают там по-новому, а рабочие говорили по-старому: план, план, план. (Слушает-то как внимательно!) И уж совсем не пристало журналисту, мыслящему аналитически, брать в «Эстафету» чужие материалы, написанные штампами, да и рекламу из кинопроката. (Будет ли возражать?) 

Нет. Молчит. И Корнев закругляет летучку:

- С такими замечаниями обозревающего нельзя не согласиться, и всё же я предлагаю отметить передачу.

Все поднимаются. Лис сидит, уткнув нос в воротник куртки и смотрит в пол, а я...

А во мне: Господи, молю тебя! Сделай так, чтобы не стал он для меня опять обычным и земным! Позволь хотя бы еще раз!.. последний раз!.. увидеть мой хрустальный замок.

 

Тогда, в конце восьмидесятых, при начавшейся Перестройке, дышать журналистам стало свободнее, но у меня, к сожалению, есть только одна короткая запись о начавшемся противостоянии Сомина с начальством:

«Вчера из кабинета, что напротив, прозвенел голос Корнева:

- Да нельзя давать такую «Эстафету» Сомина! - Кто-то ответил ему, а он опять: - Да пусть хоть в ООН звонит, все равно я против.

А вот у Белы оказалось несколько записанных эпизодов и теперь… Как же я благодарна ей за это!

 

Больше двух месяцев не писала о Лисе, но знаю: воюет с начальством, чтобы не снимали с эфира его острые сюжеты. Сегодня на летучке села чуть позади него, чтобы краем глаза наблюдать за ним, а он опять сидел, уткнув нос в воротник куртки и молчал, но когда речь зашла о его сюжетах, вдруг заговорил, четко и громко произнося каждое слово:

- Валентин Андреевич, я протестую против того, что Вы два моих сюжета отдали в «Эстафету» Жучкова без моего на то согласия. Это - нарушение авторского права.

Все молчали. Молчала и вся его тусовка, с которой он столько часов простоял в курилке, а я сказала:

- Конечно, Сомин имеет право протестовать, но я хочу предложить отметить только эти два его сюжета, хотя и прошли в «Эстафете» Жучкова.

Он бросил в мою сторону быстрый взгляд, поднялся и ушел. Но я настояла и сюжеты отметили.

Жаль, очень жаль, что могу поддержать его только так.

 

Еду троллейбусом на работу и смотрю в окно: какой же сегодня теплый, совсем весенний день! И вдруг... кажется, Лис сидит напротив, позади?.. Да, он. А ведь не подошел, не сел рядом, хотя место со мной давно свободно. Взглянуть? Улыбнуться, поздороваться? Нет, не оглянулась. А когда будем подъезжать к нашей остановке, встанет, пройдет мимо меня, «не заметив», нажмет кнопку «по требованию» и станет ко мне спиной. Ну, что ж Вы так?.. чем обидела? Потом выйдет, пройдет вперед, но всё же оглянется, кивнет сдержанно, как и в последние месяцы, скажет тихо: «Здраствуйте, Бела Эмильевна» и медленно пойдет впереди, а я - следом.

 

Уже в третий раз его «Эстафету» вел диктор, потому что снимают его сюжеты, а он, в знак протеста, отказывается вести. Говорят, вот так бастует.

 

На летучке его нет, он - на сессии Горсовета, всё же избрали его депутатом.

Я обозреваю его «Эстафету», хвалю за остроту материалов и в заключении говорю:

- По-прежнему настаиваю: свои передачи должен вести автор, а не диктор, и поэтому решение Сомина о такой форме протеста не считаю верным. Если у журналиста есть хотя бы малая возможность сказать правду, то он должен ее использовать.

И Корнев скажет:

- С замечаниями Белы Эмильевны согласен, а вот с тем, что только журналист должен вести свою передачу - нет.

Но передачу отметит.

 

По графику мне делать «Эстафету» с Соминым. Интересно, почему?.. И иду к нему, стучусь, вхожу. Сидит спиной к двери, печатает.

- Лев Ильич, мне бы монтажный лист...

- Да-да, вот, печатаю, - бросает, не взглянув. - Садитесь, - кивает на стул.

Стена слева до самого потолка залеплена черт-те чем: плакаты, фото, какие-то ленты, рисунки, тексты, справа две женщины в эротическом танце, его фотография с нелепой улыбкой и провалом одного зуба и рекламный плакат актрисы Елены Тур... моей однофамилицы. Сижу, молчу, рассматриваю, а он все печатает, печатает…  Нет, уже сидит, думает, но вдруг:

- Что-то я запутался… 

- Отдайте мне то, что уже напечатали, - советую, - а когда уйду, то распутаетесь.

- Нет-нет, я сейчас... – словно спохватывается, - сидите.

Постукиваю по столу спичечным коробком, потом беру какой-то журнал, листаю. Может, посоветовать ему, чтобы сам вел свою «Эстафету»? Нет, не буду. И опять рассматриваю картинки. И все же интересно, сам ли захотел работать со мной или выпускающая расписапа? Спросить?.. Взглянула на него. Пе-ечатает. Нет, не буду. Зачем?.. А, может, хочет проверить меня на штрейкбрехерство? Ведь сам-то бастует и выходит, что сейчас я, как штрейкбрехер. Но всё же эта его забастовка нелепа. Ну что ж, в тяжелые минуты поддерживала его, а он... Он ко мне всё спиной да спиной. И закрываю журнал, смотрю на его склоненный профиль: нос-то какой дли-инный!.. Кончил печатать. Молча беру монтажный лист и ухожу. Потом он заново перепишет его, не предупредив меня, и поэтому на репетиции замелькают ракорды. Спрошу монтажницу:

- Наташ, в чем дело?

А он подойдет, вернее, войдет в круг маленькой подсветки над столиком диктора и гугняво скажет:

- Бела Эмильевна, я же… вроде, дал вам новый монтажный.

- Если кажется, креститесь. – Но тут же смягчусь: - Ладно, если всё же дадите новый, то потом разберусь.

И он, ничего не ответив, нырнет в темноту просмотрового зала, а через какое-то время услышу, как скажет звукорежиссёру:

- Вот-вот, Владимир Михайлович, как раз здесь и подложите музычку во время рассказа фермера о том, как начальство не дает ему работать.

Ведь издевается над ним, знаю, но промолчу. А перед самым эфиром, когда буду идти через холл в студию, где он сидит со своими выступающими, бросит:

- Ну как, Бела Эмильевна, всё в порядке?

- В порядке, - кину на ходу.

И всё. Но останется в душе ощущение, что он чего-то ждал от меня, а я не сделала. Но чего?

 

Моя любимая пора - середина июня. Недавно прошелестел дождь, солнца еще нет, но тепло и воздух совсем густой от ароматов, доносящихся с полей, что напротив остановки. Жду троллейбус… но вдруг: «Сейчас подойдет Лис, приобнимет за плечи и тихо скажет: «Здра-авствуйте, Бет»! И тут же услышала:

- Здравствуйте, Бет.        

Но не вздрогнула, не удивилась, а только взглянула и ответила так же тихо:

- Здравствуйте, Лис.

Простенько ответила, без красок, без света. Так и стояли, молча… рядом. Но стал накрапывать дождь, он нырнул под навес. Подошел троллейбус. Опережая меня, прыгнул в него, сел на мое любимое заднее высокое сиденье, я - чуть впереди, на другой стороне и через остановку нас уже разделили спины, куртки, плащи.

 

И последняя моя запись о Сомине, но уже – по рассказу Белы. Тогда она почему-то часто стала говорить о нем, но легко, почти весело, во всяком случает затаенной боли я не чувствовала.

«Представляешь, последнее время как-то так получается, что на работу с Соминым ездим одним троллейбусом, вот и вчера… Сижу у окна, дочитываю рассказ и вдруг краем глаза вижу: Лев Ильич стоит рядом. Место свободно, а он... Думаю: интересно, сядет ли, если закрою книгу? И сел. Но молчит. Что, так и будем… молча? И спросила:

- Ходят слухи, что сегодня сами будете вести «Эстафету».

- Диктор же в отпуске, - ухмыльнулся.        

- А Афронов говорил, что Вы отказывались.        

- Вначале отказывался, а потом…

И говорит то громко! Уже женщина, сидящая впереди, оборачивается и с интересом рассматривает нас. Но приехали, надо выходить. Ведёт меня... нет, режиссирует при переходе улицы, приостанавливая, если машины едут, а когда идём к проходным, я спрашиваю:

- Слышала, что Вы хотите создать свою газету, а местные власти не разрешают? 

- Да, не разрешают. – И глядит, словно впервые увидел: - Ждут, когда Верховный совет примет постановление о печати. 

- Конечно, это лучше... своя-то газета, - открываю дверь на проходной.

- А что ж, - придерживает её, - в этом грязном корыте купаться?

- А другие корыта чище, лучше? - оборачиваюсь, проходя через темный коридорчик проходной: - Газеты «Рабочий», «Комсомолец»?

Нет, не лучше, не чище, но и в этом он не хочет оставаться.

- Ну что ж, - и уже идём по двору, - желаю Вам успеха, Лев Ильич… в выдалбливании своего, просторного и чистого «корыта». - И улыбнусь: - Ни пуха, ни пера.

- Спасибо, - бросит, гордо вышагивая к входной двери в свой корпус.

 

И опять я обозреваю неделю с «Эстафетой» Сомина: 

- Все было актуально, злободневно, интересно, (Одно и тоже говорю каждый раз!) и предлагаю выпуск отметить.

А после летучки он подходит к двери, стоит, пропуская всех, а когда прохожу я, идет следом. Что это он? Условное «спасибо»? Потом в ожидании эфира сижу в кабинете, читаю, но слышу: ходит по коридору и пощелкивает пальцами. Вызывает?.. Но уже у выпускающей уточняет режиссера следующей «Эстафеты» и если она меня распишет, то зайдет. И заходит. И говорит, не поднимая глаз:

- Бела Эмильевна… нам с Вами… делать следующую «Эстафету». (А почему глаза - в пол?) Нелли Александровна Вас расписала, (Хочет сказать, что он не при чем?) и уже завтра надо беседу записывать, Вы не против?

- А почему я должна против… быть? - сижу в кресле и запросто так смотрю на него снизу-вверх.

Наконец-то взглянул! А глаза-то у него сегодня голубые, но он их снова - в пол, или - в сторону. Ну, нет меж нами этого «запросто»! Вот же, предлагаю, а не берет. Предложила и на монтаже «Эстафеты» это самое «запросто» и, наконец, взял, поэтому и шутили слегка, и спорили чуть-чуть, и соглашались друг с другом играючи. Как же было хорошо, легко!.. А потом сидели в просмотровом зале почти рядом и выбирали для рекламного ролика эпизоды из фильма, а они были длинные, скучные, но в одном... взлетают самолеты, мечутся люди, горит дом…

- Вот этот и возьмем, - взглянула запросто. 

Согласился и – к киномеханику:

- Теперь из американского боевика заряжай.

Но я встала:

- Лев Ильич, а из боевика - сами… мне на пульт пора. (Ну да, он огорчился!)

А на записи выступающего пришел ко мне на пульт, хотя мог бы, как и всегда, в студии просматривать. И сидел рядом, молчал, а после записи услышала:

- Бет, зайдите ко мне, пожалуйста. (Как давно не называл так!)

- Зачем?

- Как зачем? (Снова огорчился!) Сверить сценарии.

И зашла… Мы - одни в кабинете сверяем страницы. (Ну, волнуется же он, вижу! И голос не тот, и рука дрожит. Хочет о чём-то спросить, но боится?) Но уже поднимаюсь, подхожу к двери, а он задерживает:  

- Так скажите… Скажите, пожалуйста, Наде, чтобы принесла бумаги для субтитров.

- Хорошо, скажу.

А во время эфира лицо его светилось тем, прежним светом.

 

И снова на работу ехали одним троллейбусом, - я чуть впереди, а он на заднем, высоком сиденье. Ну почему не подошел, не сел рядом?.. И только, когда вышли, сказал, обернувшись:

- Здравствуйте, Бет.

Тихо сказал, грустно сказал. И не пошел вперед, как в прошлый раз, а молча шагал рядом.

- Лев Ильич, в пятницу в «Эстафете» (Ну как идти рядом и молчать?) Ваш выступающий не всё успел сказать после киноролика?

- Нет, не всё... – буркнул. - Вы же микрофон вырубили.                                                                      

- Потому вырубила, что Вы затянули беседу, и пришлось вот так сокращать, ведь надо было в Москву входить.

- Все правильно, все правильно, - прервал. - Бет, забудьте об этом, всё это для меня уже в прошлом. (Спросить: а я?) Но сказала:

- Да-а, «забудьте»… Неприятно ведь. (Ах, не то бы сказать!)

Но уже вошли во двор… но уже разошлись по своим корпусам.

 

Сон:

Я - в незнакомой, залитой странным светом, комнате... или доме?.. и знаю, что выхода отсюда нет. Но все же мне радостно, счастливо оттого, что вижу: и Лис здесь! Мы ходим… вернее, перемещаемся в этом замкнутом, освещенном странным светом пространстве и что-то ищем, ищем и я всё жду: сейчас он подойдет ко мне, прикоснется, скажет то, что давно хочу услышать. Но вдруг появляется некто в сером, что-то переставляет, что-то говорит и я вдруг понимаю: этот, в сером, знает о том, что происходит между мной и Лисом… и чувствую: Лис уже не подойдёт. И все же счастлива!

 

Через три месяца.

Тогда власти наконец-то разрешили Сомину делать свою газету*, он должен был скоро уволиться и, конечно, Бела знала об этом. 

 

Домой... В троллейбусе сажусь в «четверку» на свое любимое высокое заднее сиденье и вижу: Лис входит. Но не один, а с Наташей, Леной. Заметил меня, идет ко мне, улыбается:

- Девочки, садитесь вон там, а я - с Белой Ефимовной.

- Ну-ну, - ответила на его улыбку, - хоть посидим рядышком… напоследок. - Сел. (На слова-то мои никак не отозвался!) Как Вам мой букет? – спросила запросто и весело о своих полевых цветках. 

- Сидоровские... - пренебрежительно бросил.

- Какие-какие? - засмеялась.

- Если бы наш комитетский художник писал цветы, то именно такие и написал.

- Да нет, Лев Ильич, - и понюхала цветки, - Сидоров написал бы шикарные, а не такие.

Но тут вдруг подошла Лена и он:

- Ну, Лена… (А ведь огорчился, что она подошла!) Никогда тебе этого не прощу.

Но встал, уступив ей место, а она сразу начала спрашивать у меня: не сдает ли кто квартиру в нашем доме, не знаю ли подходящих адресов? Отвечала, советовала, а Лис стоял рядом, смотрел на нас и его тёмные очки поблескивали.

- Ну как, разрешили Вам власти делать газету? – спросила, чтобы не молчать и взглянув в стекла очков.

- Всё в порядке. (Хотя бы снял очки… на прощанье!) И тут Лена встала, пошла к выходу, вместо неё села какая-то женщина, а он еще две остановки стоял рядом и… Ведь смотрел на меня, смотрел, не отрываясь! Что, так и попрощаемся? Ведь сейчас ему выходить.

- Ну, прощайте, Бет, - словно выдохнул.

- Прощайте, Лис, - улыбнулась.

 

И все же был у нас с ним еще один… последний «Прямой провод». И сидел он в студии с выступающими в очень красивом интерьере, - на синем фоне, в красных креслах, от которых тянулись длинные тени.

«И лик его вновь светел был...»

 

Ну, вот и настал час второго стихотворения Нины Афониной:

             Любимый!

            Когда трава прошелестит - пусти!

            И губы тихо выдохнут - прости!

 Знай, все не вечно - губы и трава,

 Но бесконечны о любви слова.

 Любимый!..

 Трава, воспрянув, вскоре скроет след,

 Другою стану в суматохе лет,

 Но только в том и окажусь права,

 Что верила, произнося слова:

 Любимый!..

            Года промчатся, силы истощив,

 Забудет тело нежности мотив,

 Но памятью и верою жива,

 Душа хранит, как истину слова:

 Любимый…

 

Вместо эпилога.

Написав повесть, отослала распечатку Беле, - пусть вспомнит не столь далёкое прошлое, да, наверное, и интересно будет прочитать о своей влюбленности. И довольно скоро она прислала письмо, в котором я не нашла традиционного приветствия, а было оно похоже на листок из её записей: 

«Мой рыжий кокер-спаниель мечется вдоль тротуара, шастает под кустами, вынюхивает что-то под деревом, а я… Моя любимая пора! От недавно прошедших дождей тепло, сыро и воздух замешан на запахах земли, деревьев, травы. Ах, какая томительно-вечерняя пора!.. А тут еще недавно дочитала твою повесть, и так живо вспыхнул образ Лиса, так захотелось его увидеть! Вот если бы сейчас шел навстречу! К как бы встретила? Просто кивнула бы головой и прошла мимо? Или остановилась, улыбнулась, спросила о чем-то? А вдруг ответил бы какой-либо ерундой, посмотрел отчужденно, серо? Нет, не хочу встречи. Она может развеять образ моего хрустального замка, который хотя и задернут туманами, но иногда, звучащий стихами Набокова*, вспыхивает вдали:                                                           

                                   Твой образ лёгкий и блистающий

                      Как на ладони я держу,

                                    И бабочкой не улетающей

                                    Благоговейно дорожу.

                                    Но все давным-давно просрочено,

                                    И я молюсь, и ты молись,

                                    Чтоб на утоптанной обочине

                        Мы в тусклый вечер не сошлись.

Так пусть этот «образ блистающий» останется во мне таким, каким вижу в своих «клипах», когда «иду на свидание» с моей бывшей влюблённостью. Я ставлю в магнитолу диск и с самых первых звуков «Lave stori» вижу: мы сидим рядышком за пультом…  он - напротив в зеленом, низком кресле, и смотрит на меня с радостным удивлением… ходит по студии в темно-синем костюме, который так ему идет!.. в холле включает телевизор, а когда окликаю, оборачивается и на лице вспыхивает тот самый свет... с мороза вхожу в корпус, он стоит у батареи, а мне так хочется подойти к нему и, подсунув руки под дубленку, прижаться щекой к его лохматому свитеру… И все эти киношные кадры я могу менять местами, просматривать рапидом, затемнять, высвечивать, продлевать… Звучи, звучи «Lave stori», и помоги еще и еще раз, хотя бы на мгновения!.. воскресить прекрасный образ моей далёкой и грустной влюблённости».                                               

*Козьма́ Прутко́в - литературная маска, под которой в журналах «Современник», «Искра» и прочих выступали в 50—60-е годы XIX века поэты Алексей Константинович Толстой и братья Жемчужниковы.

*Голубы́е горы, - комедийный художественный фильм, снятый на киностудии «Грузия-фильм» в 1984 году по мотивам рассказа Резо Чейшвили «Голубые горы».

*Иосиф Сталин (1978-1953) -  российский революционер, советский политический, государственный, с конца 1920-х - начала 1930-х годов до своей смерти в 1953 году единолично руководил Советским государством.

*Константи́н Воробьёв (1919-1975) - русский писатель, яркий представитель «лейтенантской прозы». Повесть «Тетка Егориха» (1943).  

*«Полёты во сне и наяву» - советский художественный фильм, снятый Романом Балаяном о кризисе среднего возраста. Главную роль исполняет Олег Янковский.

*В селе Красный Рог Брянской области находится единственная уцелевшая усадьба графа А. К. Толстого — поэта, прозаика и драматурга 19 века.

*Упоминание о событиях войны 1941-1945 годов.

*«Храни меня, мой талисман» — художественный фильм Романа Балаяна, снятый на киностудии им. А. П. Довженко к 150-летию со дня смерти А. С. Пушкина.

*Фёдор Тю́тчев (1803 1873) — русский лирик, поэт-мыслитель, дипломат. 

*А́нджей Ва́йда (1926 2016) — польский режиссёр театра и кино.

*Инноке́нтий А́нненский (20 августа (1855-1909) – русский поэт-лирик, драматург, переводчик, критик, исследователь литературы и языка, 

*Влади́мир Набо́ков (1899-1977) - русский и американский писатель, поэт, переводчик, литературовед и энтомолог.