Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.

Да выдерится она, Ляксевна!

Начиналася осень*, вот мать и говорить как-то:
- Надо тебе, Маня, в школе поучиться.
Как же я обрадовалася! Мои-то подруги, которые с отцами жили, все уже в школу ходили!  А была она недалеко от нас, в большой хате, и там сразу три класса училися. Пошла туда. И как сейчас помню: стоить учительница, а дети подходють к ней по одному и кланяются. Подошла и я... но не поклонилася, а руку ей протянула. Протянула я ей руку, а она так-то посмотрела на меня да говорить:
- Руку учительнице подавать нельзя.
И не подала. Ка-ак все засмеялися!.. А мне и сты-ыдно стало. И невзлюбила сразу эту учительницу. И до самого конца ученья своего так к ней ни разу и не подошла с вопросом каким.
 
Писали мы в школе грифелем на дошшечках, чуть побольше тетради они были и в рамочке деревянной. Зададуть тебе на дом столбик или два, вот и считаешь, а потом сотрешь тряпочкой и опять... Напишешь, закроешь ее аккуратненько и несешь в школу. А бывало, другие-то дети как принесуть эту дошшечку, а она и в тесте, и в картошке, и кто ее знаить в чём. Но выучилася я писать буковки, а к холодам... До холодов-то ходила в школу в ботиночках таких, как шелковые всеодно были, вот и износилися быстро. Надо обувку новую покупать, одёжу, а за что? Мамка и говорить:
- Хватить, выучилася. Похлебку сваришь и неучёная. А в церковь пойдешь, так поминанье как-нибудь найдешь, да и в лавку если... вывеску прочитаешь. Куплю я тебе книжку, сама и учись по ней.
На том-то моя учеба и кончилася... А книжку и вправду купила. «Василиса прекрасная» та книжка называлася. Бывало, читаю-читаю ее, а ни-ичего не получается! Пока одно словечко сложу, другое и забуду. А раз пришла к нам соседка и начала читать. А во интересно! Заслушалася прямо.
 
Ну, просидела я дома зиму, а к весне ноги-то и отнялися.
А вот так… Вовсе отнялися. Стали как отсиделые всёодно. Лето я и пролежала. А мать-то на работе. А Динка-то с братцем укрутятся на улицу, вот я цельный день и одна. Придуть так-то вечером соседи:
- Ну, Дунь... как она?
- Да ляжить, не поднимается.
Вот и все врачи мои. И еще помню, монах к нам один ходил, здо-оровенный такой был, плечистый. Нестором звали. Придёть, а я ля-яжу на печке… Станить возле и глядить на меня. Другой раз и с час так простоить, мамка ишшо и спросить:
- Что ты, Нестор, смотришь-то на нее?
А он:
- Да ничаво, Ляксевна, это я так… - А сам опять стоить и только смотрить. Говорили, что лечил так. Другой раз так-то гляну на него, а у него глаза голубые-голубые! Улыбнется ишшо: - Она девочка хорошая будить, выдерится, Ляксевна.
И выдралася… Раз так-то крутилася-крутилася на лавке… слышу ж: там-то, на улице, дети играють, кричать! Да и добралася кое-как до ухвата. Добралася до этого ухвата, оперлася на него, поднялася и подвигала к порогу. И только одно помню: какая ж радость в душе забилася, когда, наконец, улицу увидала! Светло-то как, солнышко светить, травка зеленая! Стою и смеюсь! А дети как бегали, так и бегають себе, и никто на меня внимания не обратил, что сама вышла. Будто так и надо... и ладно.
Прошло недель шесть. Ноги мои совсем окрепли, вот и засобиралися мы на Масловку к дедушке, как раз праздник церковный приближался. А еще там ровесницы наши жили, дядины дочки: Саша, Таня и Дуня. Пришли к ним, а Дуняшка сразу и затараторила, как ходили они с матерью в женский монастырь к тетке-монашке… та уже давно там жила, как провела их та к себе в келью, напоила, накормила, а еще как потом на паперти девочки пели:
- Ну, как ангелочки всеодно! Все в платьицах одинаковых, платочки на них беленькие, свечечки в руках, - все сыпала и сыпала. - Ну как же там хорошо, Манечка!
И стала меня уговаривать идти в монашки. Её-то родители уже согласилися: пусть, мол, идёть, нам грехов за это Бог простить, да и ее душа спасена будить. И теперь, значить, дело только за мной и моей матерью. Ну, я-то сразу согласилася, а вот мамка:
- Не-е, пусть на миру живёть. Работать будить, детей выхаживать, а там что? Без всякого роду-племени останется?  
Но потом и она согласилася. Сказала деду Ляксею, а тот:
- Ну чего они в монашки пойдуть? Горбатые они, чтолича, аль кривые? Ведь там хорошо тем, кто деньги в залог вносить. Тогда их и рукоделию учуть, грамоте, а наши девки бедные, будуть на скотном дворе работать.
Но мы - свое! И пришлось дедушке запрягать лошадей да ехать за той монашкой, она как раз гостила у родных в соседней деревне. Привез и говорить:
- Мать Марфа, расскажи ты им, неразумным, всё, как перед Христом.
А она:
- Ляксей Ляксеич, все расскажу, ничего не утаю. Отговаривать их - грех большой, а сманивать - не меньший. Слушайте...
Вот и начала: как же трудно ей было, когда изменил ей ухажер и женился на другой! Не вынесла она позора этого и ушла в монастырь.
- Бывало, как приснится обидчик мой, так плачу-плачу у себя в келье!.. А со мной старая монашка жила и вот подойдёть ко мне и начнёть уговаривать. Успокоюсь, а потом – опять… И мучилася так с год, должно, но потом привыкать стала, и тогда отослали меня на кухню. Три года тесто там месила, пока ни постригли в монашки, ни дали другое имя.
- И как там живется? – стали приставатьс Дуняшкой.
- Да работы в монастыре много, всех же накормить надо, обшить, прибрать всюду, воды наносить. А когда праздники подходють, то и вовсе чуть с ног ни валимся, народу-то вон сколько в монастырь приходить!
Послушали мы с Дуняшкой, послушали и разочаровалися. Думали-то, что будем там только молиться да по саду гулять, а оказалося во-он что!
*1912 год.

Повесть «Ведьма из Карачева» в электронном или печатном виде можно приобрести на сайте издательства Ридеро https://ridero.ru/books/vedma_iz_karacheva/