Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.

Да едем, куда глаза глядять

Пришла весна. Надо огород пахать, сеять, сажать, а чем? Картошку-то мы всю после болезни съели! Да и по братцу мамка всё убивалася. И решили уехать.
Куда?
Да на Украину, там посытней было. А жил у нас как-то солдатик один, Ваней его звали…
Да еще с тех пор, когда их по избам-то ставили. Потом-то на фронт этого Ваню угнали, но он всё-ё письма нам слал. Написали и мы ему теперь про свое житье-бытье, а он и ответил: приезжайте, мол, хаты у меня две, хлеб есть, картошки тоже много. Подумали мы, подумали и поехали.
 
Долго чтой-то ехали, дней пять, должно. Сгонють на какой-нибудь станции и сидим, потом опять к поезду прицепимся и поедем. Ну, наконец, говорять: на следующей остановке, мол, сходите. Только стали собираться, а поезд и остановился. Мы скорей-скорей да спрыгивать... думали-то, что наша станция. Скотилися, значить, с этого поезда, а он гукнул, пыхнул и по-ошел себе дальше, вроде как нас специально и ссадил. А уже темнеть стало. Что делать? По-ошли… Добралися до хутора, расспросили о деревне, где Ваня тот живёть, потом оставила нас мамка у людей, а сама пошла его искать. И нашла. Запряг он лошадей и приехал за нами, привез к себе, накормил, напоил, легли мы спать. А утром проснулися и видим: да, хаты у него две, как и писал, но какие? Одна, как мой курятник, а другая, правда, побольше и он сам в ней с матерью живёть, ну а в курятнике том - жена брата. И была она с виду не женшына, а призрак какой-то! Ну настолько худа, настолько, что лицо... с куриное яйцо.
 
Прожили мы у этого Ивана дней пять, должно, а потом он раз и говорить:
- Оставайтеся-ка у меня насовсем. Земли у нас много, всем дело найдется. Я женюсь на Мане, а годика через два и Дину замуж отдадим, да и вы, мамаша, пригодитеся, я вас не обижу.
Сказал вот так, а мне… Ну совсем ни к души этот Иван был! А они уже и к свадьбе стали готовиться: выташшыла его мать все свои попоны, половики, развесила на заборе: это, мол, всё молодым. Что делать? Сердце мое разрывается! Да завела мамку в садик и в слезы:
- Ты что? Привезла меня сюда замуж выдавать? Да не нужен он мне со всей своей землей и хатами в придачу!
Тут и Динка стала меня подзадоривать: давай-ка, мол, сбежим отсюда ночью!
А на другой день Ванькина мать и говорить:
- Как же играть свадьбу-то? Соли ж нет.
Тогда ведь с солью было очень плохо, дороже всего она была. За три пуда можно было корову выменять. Ну, мамка и сообразила:
- Вот что, - говорить Ивану: – Съездим-ка мы за солью. Как же свадьбу играть без соли? Пуд привезем и то хорошо.
А он и обрадовался:
- И ладно… Поезжайте. Только Маню оставьте.
- Не-е, - мамка-то, - чаво ж она сидеть будить? Тоже поедить, поможить.
Поспорили они, поспорили, но согласился он, наконец.  Отвез нас на вокзал, дал хлеба, ведро картошки, мы и поехали.
Куда-куда… Да куда глаза глядять.
 
Но доехали только до станции Лозовой, а нас и выгнали из вагона, и забрали в комендатуру. Но у нас документ с собой был, что едем, мол, на Украину работать, от голода спасаемся. А дал нам его мамкин двоюродный брат за печатью от бедного комбеда, и теперя, когда проверили этот документ, один дядя говорить:
- Да что ж вы, глупые, таскаетесь по товарнякам? С вашим документом могли бы ехать и в пассажирском поезде.
А кто ж его знаить, кого сажають в пассажирские поезда, разберешь тут разве? Да хотя бы к чему прицепиться, лишь бы только вёз! Взял, значить, этот дяденька у нас деньжата, что были, вышел куда-то. Потом приходить и даёть нам билеты до Юзовки, только до неё наших денег и хватало. Вот и поехали мы в пассажирском вагоне. Едем, а тут как раз рядом мужчина сидить:
- Куда ж вы путь держите? - спрашиваить.
- Да едем, куда глаза глядять, - мамка ему.
- Ну, глаза могут и далеко глядеть, за ними не угнаться. - И расспросил нас: откуда мы, как жили, а потом и говорить: - Оставайтесь-ка вы в Константиновке. Заводы, правда, сейчас все разбиты и стоят, но когда восстановятся, найдется и вам работа. А пока идите на хутора, там рабочими руками нуждаются. Заработаете хлеба на зиму, а жить потом у меня будете. Хата большая, будет и вам уголок.
Ну и слава Богу, нашелся добрый человек! Слезли мы в Константиновке в этой, и привел он нас к себе домой:
- Луша, - жене говорить, - привети ты этих несчастных.
- Ну, что ж, - она-то, - пусть живуть. Вон кладовка у нас как раз пустуить.
А кладовка эта... как и кладовка всеодно: ни окошечка, ни столика, ни скамеечки, но мы обрадовалися и этому, не на улице всё ж! Дали они нам поесть, отдохнули мы, а на утро и пустилися в промысел. Кормить-то они нас не будуть?
 
Вот и пошли сначала побираться…
А вот так… Динка, правда, ни-икак просить не могла! Как откажуть, а она -  в слезы. Да ведь отказывали-то не просто, а обязательно: рабить, мол, надо, рабить... работать, значить, по ихнему. Ну, а я – ничаво. Приятного в этом, конечно, мало, но переморгать можно было. Чаво ж не переморгать, не попросить, коль есть у кого? Кто - откажить, кто - обругаить, а кто и скибку хлеба дасть. Да хлеб-то какой! Белый, вкусный!  Мы такого уже и не помнили. Так-то хорошо было, но только плохо, что на меня парубки стали заглядываться, а один, помню, даже и сказал так-то:
- Я б и жениться не прочь на такой побирушке.
Мне другой раз и стыдновато было.
 
Ну, конечно, побираться всю жизнь не будешь, и через неделю пошли верст за пять от Константиновки наниматься на работу. Пришли в один хутор, а нам и посоветовали идти еще дальше, километров за двадцать: там, мол, лучше платють. Прошли километров пятнадцать, сели отдохнуть, прилегла я так-то на траву, да и заснула. И вижу сон: напали на нас пчелы злые, лохматые. Ну заели прямо! Проснулася, рассказала мамке, а она и говорить:
- Нехорошь сон… Не случилось бы чаво! Надо итить скореича.
Да подхватилися и пошли. Прошли сколько-то и вдруг слышим - топот! Оглянулися, а за нами всадники скачуть! Догнали и спрашивають:
- Вы знаете, кто мы?
Мамка отвечаить:
- Да бог вас знаить, кто вы!
Потопталися они возле нас, погоцали, погоцали*… я так-то глянула, а они обтрепанные все, босые, один даже в женский фартук вырядился. Штаны-то, видать, прохудилися, вот он и прикрылся им. Ну, погомонили возле нас, гомонили и-и поскакали дальше, а за ними еще и автомобиль поехал, лошади его повязли.
 
Приташшылися мы на хутор, глядь, а там уже трое мужиков на дереве висять!
И оказалося: ехал обоз с солью, а эта банда, что нас нагоняла, и наскочила на него. И был это, как нам потом сказали, батько Махно* со своей шайкой.
Начало смеркаться. Засуетилися люди, полезли по подвалам прятаться…
Да, боялися, что обязательно бой будить. Но ночь прошла спокойно, только пьяные махновцы все по хутору таскалися, песни орали да отбирали у людей яйца, творог, кур… Говорили-то, что Махно жениться будить. А он же, как потом рассказывали, на каждом хуторе женился! Как прискочить куда, так сразу и жениться. Пристал и ко мне один махновец: пойдем со мной да пойдём, наш батько, мол… так они его называли, разрешаить нам жен с собой брать. Бросилася мамка его отговаривать:
- Да какая ж она тебе невеста? Она ж девчонка еще, да к тому ж и дурочка.
А он - своё!
Ну, я возьми да и ляпни:
- Вот придуть наши, так будешь лететь отседова, что и про жену забудешь!
А он как вскочить! Как выхватить саблю! Мамка - к нему да в ноги:
- Голубчик, пошшади! Я ж тебе говорила, что она дурочка!
А я сижу, глаза вылупила, как баран... Вот он поматюкался-поматюкался, но все ж саблю спрятал и говорить:
- Если б ты сказала такое нашему атаману!.. Он бы всех вас здесь порубал, а мне жалко. Но смотри, - и хлестнул плеткой по своему сапогу, - следующий раз поумнее будь.
Во как, милая. Язык-то мой... чуть ни погубил нас!
 
Нанялися мы работать у одного хохла и договорилися на тридцать пудов пшеницы за лето. Хозяин попался хороший, кормил нас вволю и хлебом, и молоком, но проработали мы у него только с неделю…
А вот почему.
Раз так-то к вечеру как наскочила банда на хутор, как завязался бой! Хозяин и кричить нам: скорей, мол, на чердак лезьте, там пули не достануть. Вот и отсиделися мы тогда на этом чердаке, и живы осталися, а у хозяина лошадь убило да и мать чуть ни шлёпнули. Она ж глухая была, как печка, и вот, когда бой-то шел, вышла на улицу и бродить себе как ни в чём не бывало. Но, слава Богу, не задело её пулей-то, привели потом в хату.
 
На другой день пошли в Константиновку за своим барахлом, пришли, рассказали все дяде, который нас приютил, а он и говорить:
- Заработать-то пшеницы вы, конечно, заработаете, а вот вывезти её вам не удастся, всё у вас банды отнимут. Нанимайтесь-ка лучше поближе, чтобы заработанное можно было на себе перенести.
Подумали мы, подумали... И правда: сколько ж банд-то шатается! Вот и нанялися полоть свеклу километра за три от Константиновки. Но мамка проработала недолго, она ж крепко жары боялася! А тогда ох, и жарко ж было!  Как раз засуха начиналася, и все горело прямо без дождя-то! Помню, как вспячёть солнце, а с мамкой и плохо. Да и Динка еще мала была, вот и пришлося мне одной... И заработала за лето пять мешков пшеницы. Взяли мы осенью пуда три на плечи, по-оехали домой... и опять повстречалися с махновцами.
 
А так дело было… Ехали мы на поезде, ехали и вдруг взрыв... как бомба всеодно разорвалася. Остановился поезд, и началась стрельба, а через какое-то время приходить начальник поезда и говорить:
- Мы будем стоять здесь долго, пути разобраны. До следующей станции пять верст. Кто не хочет попасть под махновские пули, может уйти пешком.
И просить записку снести начальнику станции… помню еще, станция та называлася Панутино. А уже вечерело. Но некоторые всё ж собралися идти к этому Панутино, да и мамка всхватилася:
- Девки, пойдемте!
А я - против:
- Никуда я ночью не пойду!
Динка – тоже... Ну, поругалася она на нас, покричала, да и всё, осталися мы.
Всю ночь стреляли, но к поезду махновцы так и не подобралися, а на утро...
А на утро привезли на дрезине тех, кто пошел к станции. Всех порубал проклятый Махно!
 
Когда дорогу справили, поехали мы дальше. Проехали станции три, а на четвертой нас и ссадили с поезда. Что делать? Ночь же как раз! Вот и легли прямо на землю, подложили свои сумки под головы и заснули, как поросята. Проснулися утром... Ну крепко ж есть хоцца! Только одно в голове и крутится: что б такое проглотить? И пошли мамка с Динкой опять по домам, но на этот раз мамка не просто просила, а гадать стала. И столько нагадала!.. Даже сала принесла и яиц. Поели мы хорошо, а к ночи прицепилися к товарняку и на пятый день добралися до Орла, а там уже и до Карачева.
 
Побыли с недельку дома и снова поехали на Украину за нашим заработанным хлебом. Приехали к тому хозяину, у которого я работала, а там и хозяин воить, и хозяйка… Хлеб, двух коров, поросенка, кур… Всё повымели отряды какие-то! Но все ж дал он нам немного кукурузы, вот с тем-то и наладилися домой. Доехали до Константиновки, попросились переночевать к одним. А рядом с ними евреи жили, и стали эти евреи просить нас:
- Оставайтесь у нас. Ничего с вас брать не будем! - Принесли нам подушки, одеяла, простыни: - Только, когда будут стучаться, открывайте дверь и говорите: мы тут живем, мы одни.
Почему?
Да потому, что тогда как только банда какая налетала, так сразу убивали коммунистов и евреев, а раз мы русские… Ну, уговорили они нас, согласилися. Чего ж не пожить-то даром? Вот только топлива совсем не было, но все ходили к терриконам*, в них же мелкие кусочки угля попадалися. И вот сидять, бывало, люди вокруг этого террикона и разрывають его, как куры. Кто ведро нароить, кто – два…
А на базаре шшепочки продавалися, да и в терриконах их можно было найти. В шахтах-то, когда уголь роють, то ставють подставки деревянные, а когда они ломаются, их с породой и выкидывають. Копаешься, копаешься в этом терриконе, глядь, чурбак и найдешь. И слава тебе, Господи! Откулупнешь потом от него шшепочку, положишь в печку, вот и сидишь, раздуваешь ее, раздуваешь, пока уголь не загорится.
 
И прожили мы у этих евреев недели три, должно, но крепко ж плохо с едой становилося! Пойдем, бывало, на базар, а там как завидють, что хохол подвозить что-то на хурбе своей, как накинутся на него!.. Расташшуть всё, размятуть за минуту, и ни хохла этого не видать, ни телеги, пи-ишшыть где-то там!.. Раз и мы кинулися к одной хурбе, но куда там! Мамку чуть не задавили! И пришли ни с чем. Да и в деревнях уж так плохо стало, что ни-ичего не купишь. Тогда ж банд разных ну столько развелося и так обнаглели, что высунуться никому не давали. Вот и собралися мы домой.
 
Приехали на Масловку к дяде, а там как раз картошку рыли и год урожайный был. Нанялися к одним, и столько картошки заработали! Потом наносили кылок из сосонника, привели коровку с Масловки...
Да это, когда стояли солдаты в нашей деревне, то у нас хохол один жил по фамилии Грицайка. Пожилой уже был и нас очень любил, а когда уезжал, то и сказал мамке:
- Уж очень мне детей твоих жалко. Есть у меня деньжата, пойдем-ка с тобой на ярмарку, - а как раз ярмарка была на Неутолимую, - и купим телушечку. Выходишь ее, вот и будет вам молочко, а так... Зачахнуть твои детки. Мне-то на что деньги? Будем гоняться за бандами, убьють… А вы и помянете меня добрым словом.
И пошли они на ярмарку, и привели тёлушечку. Ну, а когда тифом мы заболели и за ней некому было ухаживать, забрал у нас ее дядя, и теперь-то, когда вернулися с Украины, у нас - коровка с молочком. Так рады были! Привели её домой, заготовили сенца, да и дядя цельный воз дал за то, что теленок у них остался. Вот и пошло зимой: нальёть мамка молока в бутылки, понесёть к военным, продасть, купить хлебца, а иной раз даже и булочек, а мы и сыты. Так что зиму хорошо-о прожили. Вот только по братцу всё скучали, и мамка часто плакала.
 
Да ездили, ездили и потом на Украину не раз, до самого голода, что там случился.
Что о нём знаю…
А был он там кажется… в тридцать втором, тридцать третьем году, это когда я уже замужем была и жили мы в Боровке. Соседка наша тогда прислугой служила у начальника, так вот она-то и рассказывала, как сестра её уехала туда со всей семьей да и похоронила там и мужа, и двух дочек. Ну, а ей самой как-то присылаить письмо племянник: «Тетушка, пришли ты нам, пожалуйста, хоть шулупаечек!*» Вот и насбирала она кой-чего, и поехала, а потом рассказывала: идеть по деревне и ни-икого нетути! Пустая деревня. Пришла к своим, а у них соседки сидять, да как схватили её узлы, как начали их трепать! Смотрить, а глаза-то у них, как ненормальные всеодно! И порасташшыли всё, что привезла. Племянник уже помер... не дождался, пошла к знакомым, а у них тоже двое детей померло, так что ж они?.. Мальчонку разрубили на части и едять.  Людоедство, сталобыть, началося.
И осталася у нее в живых только одна племянница, её-то и привезла оттудова. А когда ехали они мимо одной станции, так возле нее в буртах свёкла сахарная лежала и была уже гнилая, но люди всеодно в ней копалися, таскали эту свеклу и ели. Во, какой голод был.
 
И еще одна знакомая рассказывала. Как раз в то время голодное муж у неё умер, а она осталася с двумя дочками маленькими, вот и подошло такое, что помирають они прямо с голоду-то! А тогда детей беспризорных собирали в вагоны и увозили куда-то, некоторые и бросали их: авось, подберуть, выживуть они. Так и она надумала. Посадила своих девок на станции и говорить: сидите, мол, а я пойду поишшу чаво-нибудь поесть. Да и пошла по рельсам, а у самой-то ну так тяжело на сердце, так тяжко, что сил нетути! Отошла с километр... паровоз как раз навстречу пыхтить! И решила сразу: брошусь-ка под колеса. Помолилася Богу, что б девок её сохранил, перекрестилася и-и под него! А её ка-ак швырнуло назад! Будто специально кто… Потом опомнилася… ляжить в кювете. Поезда не слышно, никого нетути. Ну, что делать? Да и вернулася к свои девкам, а они как сидели на лавке, так и сидять, плачуть. И никто не подобрал их, и никому не нужны оказалися. Бросилися к ней, рявуть: «Мамочка, что ты нам принесла?» Да взяла их и по-ошли побираться. Где дадуть, где откажуть, а за день всё-ё кой-чего да насбирывали.  Весной мало подавали и кре-епко трудно было, а к осени полегче стало: кто огород убрал, кто пшеницу скосил. Вот так-то, милая… Видать, Бог по-другому решил, когда она его просила. Ведь еще неизвестно: подобрали б её девок в вагоны или нет? А если б и подобрали, выжили б, нет ли? А так спасла своих дочек от голоду, выходила, вырастила и слава Богу!
 
*Погоцали – всадники на конях потоптались, кнутами пощелкали.
*Погомонили – покричали, пошумели.
*Нестор Махно - один из предводителей казацких банд, сражавшихся и против белых, и против красных.
*Терриконы – горы шлака около угольных шахт.
*Шулупайки – очистки от картошки.
Комментарий Галина Алинина