Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.
Главная \ НОВЫЕ ПУБЛИКАЦИИ \ Девочка и война

Девочка и война

P1090915ттт

   
Тщусь что-то выхватить, оживить, «отряхнув пыль забвения» о днях оккупации фашистами Карачева (41-43 годы), но моя дырявая память проявляет немногое, - ну, почему осталось только это?

Сижу на коленях у брата Николая (Заехал к нам перед отправкой на фронт) и громко плачу, а он держит перед моим лицом бутылку, вроде как собирая слезы и говорит: посмотри, мол, сколько наплакала, может, хватит? И я усповаиваюсь… наверное, пораженная, тем, что бутылка почти полная. 

От шалаша бегу к нашему дому, возле которого стоит немецкий солдат с коробкой в руках, из которой… я знаю, знаю!.. сейчас достанет горстку лакомства, - маленькие печеники! 
Тогда, в первые дни оккупации, немцы выгнали нас из дома, и мама с моим тринадцатилетним братом Виктором соорудили в огороде шалаш, в котором и жили.  

Стою на табуретке у окна и вижу, как в туманной изморози растворяются, удаляясь, две спины… 
Наверное, в тот момент слишком плотная аура горя соткалась в семье, если сохранилась во мне эта «картинка», ибо те удаляющиеся спины были: немецкий солдат и тетя Дина, которую арестовали за участие в подполье.  
 
Передо мной бесконечно высокая стена из спрессованного песка и глины, я поднимаю глаза, хочу дотянуться взглядом до ее края, чтобы увидеть небо, но только - песок, глина, песок… он же и под ногами. 
И было это уже в 43-м, когда немцы опять выгнали нас из дома, и мы ушли в противотанковый ров, чтобы прятаться там от угона в Германию. 

Предосеннее скошенное поле ржи, прямо по нему едут машины, суетятся солдаты и вдруг!..  Все лежат, прижавшись к земле, а я стою и смотрю на вздыбившийся и уже медленно оседающий на жнивьё столб земли.
В день освобождения Карачева, когда из того самого рва мы возвращались к своей сгоревшей хате, то попали под бомбёжку отступающих фашистов.
 
Я плачу, из пальца течет кровь, а брат стоит напротив и что-то делает с консервной банкой, из которой я только что ела. 
Перед отступлением немцы сожгли и наш дом, брат с мамой выкопали землянку, еду готовили на костре, и мы ели из жестяных банок, оставшихся после солдат. 

И до сих, пор при виде груш, во рту иногда, вдруг - вкус печеной груши… 
Когда пришли к нашему сожженному дому, то возле него увидели черное обгоревшее дерево, на котором висели черные груши. 

И только вот это память сохранила довольно ярко, - как бы смотрю и смотрю на себя со стороны.
На окне сидит бледная, лысая, темноглазая девочка, до самого подбородка закутанная в серое одеяльце и смотрит на дорогу. Пустынно. Но вдруг по дороге катится мячик. Большой синий мячик! А на дороге – никого… а мячик одиноко лежит и лежит в пыли… и никто не подходит к нему! Девочка хочет позвать маму, сказать о мячике, но не может, - после тифа замолчала, не говорит и сейчас. Но мячик лежит, лежит!... его никто не поднимает! И вдруг:
- Ма-ма… Мячик… 
Мать подбегает:
- Дочка заговорила! Ну, слава богу! А я-то думала, что немой останется!