Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.
Главная \ ПРОЗА \ Гл. 26 Для ласковых зеркал.

Для ласковых зеркал потомков

виктор2-15

Из записок разных лет – о родных.
1970-й
И снова - Карачев…
Да-а, отстают мои огородники этой весной от своих «коллег»! Те-то почти распродали помидорную рассаду, а у моих она еще только «подошла», как говорит мама. И вечером, к завтрашнему базару, набираю её аж два корыта, а утром выхожу в коридор и вижу: мама сидит уже «при параде», но удручённая:
- Семь с половиной, а мы ишшо дома... - и смотрит на меня горестно: - Мотороллер сломался. Хотела ж Витьке давеча сказать, чтоб посмотрел его, а он... И на чём теперя меня отвезёть?
Успокаиваю:
- Не огорчайся, сейчас подремонтирует.
- Да ладно, - пытается улыбнуться, - если и совсем не продам... Подумаешь! Не корова ж помреть, а растения.
- Ма, надо бросать вам это занятие, - начинаю отвлекать ее. - Хватит у вас денег, чтобы как-то прожить с год, а там… а там дело будет видно. Если что, переедешь ко мне. У нас церковь рядом реставрируют, будешь у окна сидеть и смотреть на купола с крестами.
- Да, да, это, конечно, хорошо, - соглашается.
Но тут вдруг заводится мотороллер, и я усаживаю её на него. Она крестится, а я шучу:
- Ты, маманя, Льва Толстого переплюнула. Тот в старости на коньках катался, а ты - на мотороллере.
Ничего не ответит и лишь попытается улыбнуться.
А вечером, после удачного базара, сидя на порожке, будет упрекать Виктора:
- И чаво мы так мало посадили помидорной рассады? Особенно «Розы», крепко ж хорошо ее бяруть!
- Ма, - засмеюсь, - ты ж зарок давала больше ничего не сеять!
- Зарекалася свинья… что-то там не есть, а бяжить - два ляжить, - улыбнётся, наконец.
 
Когда ночью не спится… и, как сейчас, хлещет в стекла дождь, и над балконом ветер гремит и гремит жестью, то иногда видится такое: мама в темноте, цепляясь за шаткое перильце, спускается по ступенькам крыльца, пробирается по грязи к парникам с рассадой, снова и снова натягивает сброшенную с них ветром плену, но вдруг спотыкается, падает…
Лежит, а грязные капли скатываются по ее лицу.
 
1974-й
Под Пасху приехала в Карачев, только вошла в хату, а мама – с порога:
- Галь, завтра ж Троица… великий праздник. Надо в хате прибрать, а то дух святой к нам не спустится.
И зачем говорила? Ведь сразу этим и занимаюсь, когда приезжаю. 
Ну, убрала, наконец, вымыла полы, а потом подсела к ней, чтобы задать несколько вопросов для своих записок, а она и засопротивлялась:
- Не, не хочу сегодня… перед праздником. Потом как-нибудь, в другой раз, - и прилегла на кровать, отправив меня рвать рассаду: - Праздник, не праздник, а продать-то надо, здоровенная выросла.
И набрала я целое корыто, а потом спрашиваю:
- Хватит? Или еще и в ящик надергать? Уж очень хороша.
- Не, не надо, - сидит уже на порожке. - А вдруг не продам?
- Продашь! Чувствую, что продашь.
И согласилась… А сегодня Виктор позвонил: продала, мол, мамка вчера всю рассаду «нарасхват» и все удивлялась: «И как это Галька угадала?» Сидит теперь дово-ольная и пьёт чай с баранками.
 
1975-й
С поезда, как и всегда, захожу на базар. Мама сидит у коляски, рядом - корыто с рассадой, а в глазах - огорчение: 
- Совсем плохо бяруть! – и просит принести в мешочке воды, чтобы полить свои «растеньица». Приношу. Поливает. От худого корыта расползается лужа.                      
Но все же продала. Виктор привозит ее в половине первого и она, с трудом спустившись с мотороллера, ме-едленно идет мимо курятника, взбирается по ступенькам крылечка:
- Ох, хорошо-то как! - стоит на порожке, вцепившись в перильце. - Спасибо, спасибо тебе,
что пол помыла, хоть душой теперича отдохну.
  И лицо светится радостью.                                                            
Потом сидит у стола, пьет чай, грызет трубочку с начинкой, и я вдруг слышу:
- Галь, сколько раз тебе говорила, - выбирает из нее крем чайной ложкой, - не покупай ничаво этого, не переводи зря деньги, - прихлебывает чай. - Да и обманывають нас таких-то, во... в дудке-то этой начинки вовси нетути! - Мы с Витькой смеёмся. - Чаво смяётеся? – оборачивается.  
- Ма, да не дудка это, - наклоняюсь к ее уху, - а трубочка. Тру-боч-ка.                                                        
- А хоть и трубочка… - хрустит ею. - Всёодно зря не траться.
После того, как попила чайку и отдохнула, снова подсела я к ней, чтобы задать вопросы «про жизнь», но услышала:
- А-а, хватить вспоминать. Жисть-то какая была… - И губы ее слегка дрогнут. - Да и кому всё это нужно будить?
- Как кому? – рассмеялась, чтобы приободрить. – А внуки твои, правнуки… Вот прочтут когда-либо, что расскажешь, и будут гордиться тобой.
Ничего не ответит, приляжет.
Конечно: «жисть-то какая была»! Да и вспомнить ничего нового уже не может, так что если еще и спрашиваю о чем-то, то для того только, чтобы уточнить.
 
1978-й
Обычно-то как бывает?  Когда приезжаю в Карачев, то перво-наперво прибираю в доме, мою пол и в коридоре, - спешу управиться ко времени, когда Виктор привезет маму с базара. И вот, опершись на мою руку, она ме-едленно преодолевает четыре ступеньки крылечка, я усаживаю ее в коридоре на табуретку, приношу стакан чая с мёдом. Не спеша, по глоточку отхлебывает... словно согреваясь и оттаивая, а я начинаю прямо в ее подоле, на коленях подсчитывать выручку. Потом проходит в дом, переодевается, ест. Вот так… как ритуал.
А сегодня… Подхожу к дому, а на двери – замок. Что делать? А дождь, холодно.
И прячусь в теплице… Да, капустная рассада за эту неделю здорово подросла… а вот помидорную надо бы допикировать...  да и огурцы уже зацветают, высаживать в парник пора.
Но дождь стихает и выхожу из теплицы. У загончика с квакухой любуюсь цыплятами, но тут слышу: в коридоре кто-то скребется, постукивает.
 - Настасья, ты? - догадываюсь.
 Да, это она:
- Замкнули меня, а сами уехали на базар, - сонно гундосит.
Переговариваемся с ней через дверь, и оказывается: моей племяннице уже девять лет! Господи, время-то как летит!  
 - А вон и папка едет, - вдруг слышу через дверь.
 И впрямь… Стук мотороллера, но его ли?.. Ага, он. Привез маму. Меня они еще не видят, и я наблюдаю за ними: мама осторожно сдвигает себя с мотороллера, Виктор берет ее под руку, ведет к крыльцу:
 - Случайно ведь заехал на базар, а ты уже распродалась, - ворчит со смешком, - а то еще часа два ждала бы меня.
 - Да вот, - не отрывает глаз от земли, - пустила рассаду подешевле… дождь, покупателей нету, - топчет по грязи, - думаю: не продам, что тогда с ней делать? - И тут замечает меня. Заулыбалась, заохала... Взбирается по ступенькам, бросает: - Захвати там сумку-то...
Захватываю. Приношу. Она тут же усаживается на табуретку и, не ожидая на этот раз традиционного чая, вынимает из неё узелок, развязывает и начинает считать деньги:
 - Двадцать... Тридцать семь, - они как всегда в земле, - сорок... сорок пять, - вытирает их о фартук, расправляет: - Во, вдвое меньше выручила, -  и в голосе сквозит нотка сожаления: - Так-то, милая, дождь, холодно... Дай, думаю, подешевше пушшу...
 И уже чувствую, как в её груди разрастается ком огорчения.
 - Господи! Да хорошо, что вообще продала! А то б стояла под дождем...
 Нет, мои слова мало её утешают, и она до самого вечера нет-нет да скажет: «Поторопилась… продешевила». А тут ещё проглянет солнышко, забежит соседка и… как на зло!.. похвастает брату: покупатель, мол, пошел, только часов в одиннадцать и у неё всю рассаду по рублю расхватали.
 - Пусть не брешить! – взорвется вдруг мама, когда Виктор расскажет об этом.
Настасья зальется смехом, а Витька заворчит шутливо:
 - Ругается еще, старая! Не стыдно... при внучке-то?
 И Настасья - еще звонче!
 А дождь – опять! Моросит и моросит, но я, укрывшись пленкой, пикирую помидорную рассаду, да и племянница кончает выбирать оставшуюся плохонькую капустную из соседнего парника, чтобы освободить его для высадки огурцов… Лохматая, в затёртом коротком платьице, в истоптанных грязных башмаках, но такая красивая девочка Настя!
 - Что еще делать? - спрашивает у отца.
 - Помоги тете Гале пикировать, - бросает тот.
 И она садится рядом. Правда, рассада у нее ложится кое-как, почти не присыпанная землей, ряды - вкривь и вкось, но рассуждает:
 - Это, в принципе, не трудно, пикировать-то, - отбрасывает свою русую прядь за плечо и вскидывает на меня серые глазища.
 - А вот попикируешь часок-другой, тогда послушаем, что скажешь, - улыбаюсь.
 Но уже через полчаса кричит:
 - Па, а можно я отдохну?
 - Отдохни, отдохни, голубка, - стоит тот на порожках, хитро улыбаясь.
И она идет в хату… не распрямившись, широко расставляя ноги, а Витька улыбается вослед.
А дождь уже - ливнем!.. Но когда стихает, снова слышу его голос:
 - На-астя! Отдохнула, голубка? – Стоит на пороге, улыбается: - Иди теперь, допикируй… дождь-то стихать стал.
И та идет…  Смотрим на неё из коридора и улыбаемся: согнувшись, сидит на грядке под еще моросящим дождем и раскладывает, раскладывает рассаду.
Сажусь и я с ней рядом… а когда через час заканчиваем, дождь опять - как угорелый!
                       
1982-й
Огурцов уродило!.. Перед отъездом домой насобирала их аж два мешка! Продаст ли их завтра мама?.. А тут еще смотрю: кисть руки у неё синяя. И оказалось: вчера утром, когда садилась на мотороллер, стал тот вдруг валиться на бок, а Виктор хвать за руку! И вот... Наискала возле дома полыни, обвязала ей руку, а потом усадила на кровать, и вот теперь сидит, рассказывает:
 - Спрятала как-то деньги свои в валенок, поехала на базар, а тут мужик подходить и говорить: «Все торгуешь, торгуешь… И куда только деньги деваешь!» А рядом - другой: «Куда, куда... Да в валенок их прячет». Я так глаза и вылупила: откуда знаить? Но стою, молчу, а он опять: во, мол, одна бабка так-то спрятала свои в валенок, а тут и случись пожар. Схватила валенок да из хаты. Приехали пожарные, а она бегаить возле них и все валенок к груди прижимаить, потом сунулася в него, а он и пустой. Не тот впопыхах схватила! Да заголосила, бросилася к пожарным: «Голубчики! Вон туда лейте, туда! Там-то мои денежки». Во как бываить, - итожит. – И куда мне теперича свои девать?
 
1988-й
Освободилась от обычных дел, а мама и просит:
- Принеси-ка узел из коридора, тот, что за шторкой ляжить.
Приношу. Развязывает его и слышу:
- Во, сколько нарядов-то люди повыбрасывали, - разглаживает что-то на коленях: - Платье-то какое... После войны я б за него целое состояние выменяла. – Подносит к глазам еще какой-то «наряд»: - А кофта какая, юбка... И совсем ишшо не ношеные!
- Ношеные, ма, ношеные, - подойду, улыбнусь. - Видишь, юбку внизу даже отпускали и не подшили.
- А-а... Но всёодно хороша, - и опять погладит её. А потом вытащит из узла что-то белое: - А во и шапка. Из шерсти, должно. Ка-ак раз для тебя. - Я возьму шапку, будто бы заинтересовавшись. - Да ты не сумлевайся, я выстирала ее, чистая она...  Шарф ишшо… видишь, какой красивый шарф-то! Из шелка. Вот только погладить руки не дошли.
- Да-а, - вроде бы залюбуюсь и шарфом: - Хорош! Возьму, носить буду. - Надо ж как-то порадовать! - И шапку возьму, а остальное... Пусть дочка выбирает, когда приедет. - И уже завязываю остальное «добро» в узел. - Куда положить-то?
- Вынеси опять в коридор, пусть там поляжить… на сквознячке проветрится.
Ездила потом дочка к ней, так мама и перед ней раскладывала «наряды».
 
1990-й
Звонит брат:
- Маманя все турчит и турчит: «Опять у меня колколец в горле заиграл. Помру, видать, скоро». – И смеется: - Что с ней делать?    
Беру отгулы, еду.
В хате не прибрано, холодно, мама сидит на кровати, лицо измученное, серое и кашляет тяжело, надрывно, а тут еще и бок болит, при кашле аж постанывает. И как только Виктор растапливает печку, сразу начинаю мыть посуду, пол. Теперь – лечить. А чем?.. Лекарств она не признает, - если и заставлю проглотить таблетку, сразу начнет прислушиваться к себе: тут-то у неё кольнуло, там-то засосало… ну, конечно же, это всё от нее, от таблетки!
Кашель бил её и ночью. Я вскакивала, подходила, когда она «заходилась», и всё вертелось в голове: ну чем помочь? А к утру придумала: ингаляцию надо сделать из того, что есть: льняным семенем с камфорным маслом. И мама согласилась. Терпеливо дышала паром через кулёчек… и кашель стал вроде бы реже, тише. Ещё чем?.. Во! Горчичники надо поставить. Нашла на полке, но они почти осыпались. И пошёл Виктор за ними в аптеку, но там их не оказалось. Что делать? Послала за столовой горчицей. Привез банку. Налепила ей пластыри на грудь... и к вечеру стало ей еще лучше. Легли спать. Часов до двух она иногда кашляла, а потом...
Проснулась я. Утро. В хате тихо. Виктор спит у порога на раскладушке, а мама? Прислушиваюсь. Ни кашля, ни дыхания из её комнатки не слышно. Вскакиваю, крадусь мимо Виктора к её кровати... Дышит! И спит. Слава Богу!
И снова - ингаляция, только камфорное масло заменяю облепиховым… Кстати, доставала его аж через самого заведующего областным отделом здравоохранения, воспользовавшись его симпатией ко мне… Так вот, капаю это масло в стакан, а мама вдруг и пищит:
- И зачем ты его тратишь на что зря.
Но дышит через кулечек, а я раскладываю помидорные семена в ящики… пинцетиком, по одному, раскладываю и считаю: надо засеять двадцать три ящика, в каждом - по четыреста семечек, и сколько всего будет?.. Но так и не сосчитав, рационализирую: сразу работаю двумя руками, двумя пинцетиками. И получается!
- До вечера ящиков десять разложу, - говорю маме, чтобы приободрить.
- Ну вот и хорошо, - снова еле пищит. - А то вдруг выздоровею, вылежусь, а что ж тогда делать-то, если не посеем?
К вечеру на кровати расправляю спину, а мама по стеночке!.. уже пробирается посмотреть взошедшую капусту, которой заставлен весь стол: 
- Во, по второму листочку пустила, - умиляется. - Теперь не так тянуться будить. – И идет... нет, еле-еле ковыляет назад… дошла до кровати… присела: - Ох, устала-то как! – легла. - Так-то, милая, крестьянское дело такое, - укрывается лоскутным одеялом: - Болей, не болей, а сеять всёодно надо, коль пора подошла.
Да, подлечила я все ж её… Надо уезжать. Но в последний миг сорвалась:
- Ма, да что ж на тебе одеяло-то никак не держится! Холодом по полу несет, а ты... - И голос мой прозвучал нехорошо: –Укрываю тебя, укрываю, а одеялка всё-ё сползает! 
Подошел Витька, присел с ней рядом, приобнял... будто защищая от меня:
- Не ругайся на неё, Галь, - сказал тихо, - устала она бороться, устала.
Сидели рядышком, смотрели на меня... а у меня снова сердце сжалось от жалости.
 
 И снова я – в Карачеве... Но на другой день приехал и Платон. А мама еще не совсем выздоровела и сидит на кровати, укрытая одеялом, на полу рассыпана земля, - это Виктор прогревал её в печке, потом пересыпал в ящики, - а я снова пинцетиком раскладываю семена.
Стоит Платон у порога, боится даже присесть… а потом начинает своё обычное: надо, мол, пенсию для матери выбивать... надо и Виктору инвалидные выхлопотать... зря вы снова затеваете с этой рассадой… Мама вроде бы и соглашается, но когда он замолкает, слышу:
- А что ж делать-то? В крестьянстве так и трудилися, так и было заведено: сил нетути, а время сеять подошло, так что ж, болеть чтолича будешь? Да хоть на коленках, а поползешь.
- Ну, как же ползти-то, если сил нет? Надо и подождать, поправиться вначале, - не унимается Платон.
- А если поправляться-то некогда, - мама смотрит на него секунду-другую, а потом подтягивает сползшую на пол одеялку и обобщает: - Вот на таких-то раньше сельское хозяйство и держалося, теперича так не работають, потому и есть нечего.
Стараюсь прервать этот их диалог:
- Платон, навестил нас и хорошо. Поезжай домой, - говорю ему тихо, и тут же проносится в голове: «Господи, до чего же он здесь чужой!» - Но если у тебя есть желание помочь, то иди во дворе что-либо сделай.
- А что делать?
И слышу Виктора: 
- Да торф мёрзлый надо бы долбить ломом и в корыте перевозить к сараю.
Ничего не отвечает на это мой журналист и писатель, но начинает собираться. Даю ему латаные Викторовы брюки, стоптанные суконные ботинки. Нет, не хочет он в них... так и идет в пальто, в своих чешских ботиночках, а я… Пока он на улице, прибираю в хате, мою посуду, а Виктор выносит ящики на улицу, подметает пол... Елки-палки! Ведь из-за него... для Платона старается!
Часа через два тот приходит:
- Двадцать корыт отвез.
И мама ковыляет навстречу:
- Ну и спасибо, спасибо тебе. Садись, пообедай теперича.
Я ставлю перед ним тарелку щей, подаю ложку, а он… Он с опаской смотрит на неё: чистая ли?.. а потом… «выхоленный, ухоженный», как говорит мама о таких, уезжает от нас... больных, лохматых, лоскутных.
И-и слава богу!
 
1992-й
День-то сегодня пригожий, солнечный! И асфальт дороги быстро-быстро стелется под колеса машины. И за рулем - мой сын… серьезный, молчаливый, важный.
А купил он этот, видавший виды «Опель», со своими друзьями «на троих», и вот, везет нас с дочкой в Карачев. И уже подъезжаем, выходим, хлопаем дверцами… Мой родной старенький дом: выцветшая крыша, серые оконца, вокруг - изгородь из акаций, покосившаяся калитка... 
А вот и брат:
- Гляньте-ка! - всплескивает руками.
- Да ты не нам удивляйся, а тому, на чем приехали, - смеюсь, кивая рукой на «Опель».
- Вот это да! – оглядывается, ахает: - Ну и молодец Глеб! – обходит вокруг машины, садится за руль и, развалясь на сидении, расспрашивает и расспрашивает его.
А мы идем к маме. Галя сует ей в руку бананы, я - костыль... вернее - черенок лопаты и уже уговариваем ее спуститься с порожков и посмотреть машину. Ох, как же медленно передвигается! Правая нога - впереди, а левую подтягивает и подтягивает к ней. Но все ж добралась до «Опеля», остановилась, ничего не говорит и лишь улыбается... Какая же старенькая! Кажется, что у нее даже сил нет радоваться тому, что внук... почти на своей машине.
- Мама, это мы за тобой приехали, - стараюсь расшевелить ее. – Давай-ка хоть на недельку к нам! Поживешь, отдохнешь, в ванной отмоешься, - уговариваю ее.
Дочка тоже жужжит над ухом:
- Ба-а, ну поехали! Ба, а то обижусь!
Но она только и твердит: нет и нет.
Назад едем вчетвером, - Виктор с нами, - а перед дорогой… Мама что-то шептала над стаканом со святой водой, крестила его, потом Виктор окропил ею машину, а вот сейчас 
в приоткрытое окно дочка опять просовывает тот же стакан, наклоняет и брызги пылью разлетается по ветру. А настоял на этом брат, ибо уверен: здесь, у «Чайки», живет черт и, забавляясь, устраивает аварии.
Как же радостно видеть за рулем сына, рядом с ним – балдеющего брата и только…
Жаль… ах, как же грустно, что нет и мамы!
 
Через годы в рассказе «Путеводитель по Берлину» Владимира Набокова прочту:
«Мне думается, что смысл писательского творчества вот в чем: изображать обыкновенные вещи так, как они отразятся в ласковых зеркалах будущих времен, находить в них ту благоуханную нежность, которую почуют наши потомки в те далекие дни, когда всякая мелочь нашего обихода станет сама по себе прекрасной и праздничной, - в те дни, когда человек, надевший самый простенький сегодняшний пиджачок, будет наряжен как для изысканного маскарада».
Пишу с надеждой, что и мои записки» когда-нибудь «отразятся в ласковых зеркалах» любопытных потомков. 
обложка игры с минувшим

Книгу «Игры с минувшим» в электронном или печатном варианте можно приобрести в магазинах издательства Ридеро - https://ridero.ru/books/igry_s_minuvshim/