Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.

До хлеба ль тогда было?

Вторая зима под немцем тоже была моро-озная, холод лютый стоял, а тут ишшо и тиф начал свирепствовать. И заболела им сначала соседка наша Мария Васильевна Собакина.
Ну да, она ж после расстрела сестры и дочки так плакала, так убивалася, что у нее даже жар приключился, и мы-то думали, что это от переживаний, а оказалося - тиф.
Отвезли ее в больницу, а немцы, которые караулили её хату после расстрелов и всё время сидели там, сразу повесили табличку на дверь: тиф, мол, и в хату больше не совалися, а только возле ходили.
 
Увезли Марию Васильевну в больницу, а дети-то осталися! Гале тогда годика три всего было, Витьке - пять. Кормить-то их кто будить? И печка в хате не топленая. За одну ночь померзнуть. Что делать? Душа моя изболелася! Ну, к вечеру оставили немцы только одного часового, и часовой этот пожилой оказался. Подошла я к нему, киваю на хату да говорю:
- Пан, киньдеры ж там!
Нет, не пустил. Правда, ни то что строго, винтовкой там... но не пустил. На часах же стоить. Тогда мы с Динкой что удумали: спустилися в овраг, потом по горке вскарабкалися к их дому, он же как раз на краю оврага стоял… А часовой хо-одить себе. Ну, можить, и увидал нас, да сделал вид что не заметил, слышал же, наверное, что дети там, в холодной хате плачуть… Забралися мы в дом через окно, и выташшыли их. Принесли к себе. Посняла я с них одежду еще в коридоре, - тиф же, не дай Бог и наши! Все посняла, а вот чулки на них и осталися, можить, в них-то что и было... Посадили на печку, отогрели, накормили. Уснули они... а ночью гляжу: жар у них! Сначала у Гали, потом у Вити. Ну, думаю, простудилися все-таки. А потом и бредить начали. Утром - к доктору. Пришел тот:
- Тиф! Сейчас же в больницу.
А к вечеру смотрю: ты захныкала, потом - Лора, Ида... Ну, началося! Виктор вначале еще храбрился, а потом пошел так-то на кухню, да и ударился без памяти! И вот что теперя? Этих двое, своих четверо. Да наняли с Динкой лошадь, положили сюда трох, туда троих и отвезли в больницу.
 
А в больнице тогда медсестер вовси не было, вот и осталася Динка за вами ухаживать, а я побежала в баню денифекцию проходить...
Дезинфекцию, говоришь? Ну, может и дезинфекцию, но тогда-то, как пройдешь эту денифекцию, так тебе сразу табличку красную и дадуть: «Тиф!». Потом повесишь ее на хату, и уже немцы в неё не сунутся. Вот я скорей-скорей да за этой табличкой. Прихожу. Стоить немец, отнимаить белье на прожарку и даёть тебе таз воды чуть теплой. А баня-то ну со-овсем не топленая! Вот я и спрашиваю его на пальцах:
- Долго ли будут белье жарить, пан?
Нет, ничего не ответил, вышел. Ну, ладно... Осмотрелася чуть, вижу: старушка сидить и аж синяя вся стала, совсем замерзаить. Чем помочь?
- Возьмите, - подаю ей таз, - хоть воду мою тёплую.
- Да что ж мне вода-то твоя? - колотится вся. - Намочуся ею, а она сейчас и замерзнить на мне?
- Ну хоть руки в ней погрейте.
А сама дрожу!.. Сил нетути. Да как начала стучать в стенку! Вотон, приходить немец, ругается по-своему. Я - к нему:                             
- Что ж ты поморозил-то нас? Вон матка совсем богу душу отдаёть!
А он только и махнул рукой: матке, мол, все равно капут. И что ж ты думаешь? Мою одёжу вскорсти принес, а ее и нет. Живой ли оттудова выбралася?.. А я схватила свою прожарку, натянула скореича на себя да за табличкой этой. Пришла домой, повесила ее на угол, и уже ни один немец в хату нашу больше не сунулся.
P1090109
 
Ну, осталася Динка в больнице за вами ухаживать, а мне-то кормить всех надо? Там же вовсе ничего не давали. И вот что? Насбираю тряпок разных да в деревню с ними, наменяю на картошку, свеклу, капусту и пру всё на себе. Принесу, сварю, да к вам… а вы уже и ждете. Поедите, а я опять в деревню. И ра-аненько выходила, чуть зорька занималася, а то немцы проснутся и поймають… да и пристрелить могли, партизан же боялися.
 
Выручили нас тогда тряпки. У себя в хате все поободрала и совсем пустая стала, потом у Марии Васильевны шторки с окон посняла. Ведь еще и до войны недостаток этих тряпок был, а уж в войну-то! Что ни принесешь в деревню, всё хватали. За старый фартук и то что-нибудь, да выменяешь: бураков каких, картошки ведро или полведра. Где сколько дадуть.
Хлеба, говоришь?
Да ну! До хлеба ль тогда было? О хлебе тогда и не говорили, и не мечтали. Щи да картошка посная в такую сладость вам казалися!.. А сама сколько ж раз голодная оставалася, ведь столько человек прокормить надо было! А тут еще день по деревням мотаешься, а ночью от бомбежек прячешься. Раз так-то начали бомбить, побежала в подвал прятаться да споткнулася, и упала на пороге. А как раз перемежилося чтой-то, самолеты, видать, разворачиваться полетели, а я на пороге этом и заснула сразу. И проспала, пока не отбомбили. И этот порог подушкой пуховой показался.
 
Но выкрутилася, выходила вас, да еще и к чужому не притронулася. У Марии Васильевны в подвале по мешку свеклы и картошки оставалося, и когда крепко лихо стало, решила: полезу-ка, буду брать понемногу, их же тоже кормить надо. А потом и одумалася: что ж это я наладилася? А вернется она с детьми больная, слабая, ни продать, ни обменять не можить. Они ж на моих глазах с голоду помруть! И не тронула ни картошки ихней, ни к свёклы.
 
И Бог дал, все выздоровели! Только горе одно: ты онемела. Совсем ничего не говорила! Плачем, бывало, с Динкой, убиваемся: немой теперь девка останется! А там доктор до-обрый такой был и всё успокаивал нас:
- Не волнуйтесь. Отойдет она, заговорит.
И, правда... Сидишь ты раз на окне и вдруг слышу:
- Мячик! 
Подбежала к тебе, а ты улыбаешься и рукой на улицу показываешь на мячик этот. Вот и слава тебе, Господи! Вначале, правда, плоховато тебя понимали, а потом все лучше, лучше выговаривать стала, а через месяц и вовсе заговорила.  

Повесть «Ведьма из Карачева» в электронном или печатном виде можно приобрести на сайте https://ridero.ru/books/vedma_iz_karacheva/