Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.

И что за ривалюция такая?

А тогда война всё приближалася, иногда уже и разрывы глухие слышны были, но спали мы спокойно. Самолетов-то ишшо не было, как в последнюю войну…
Ну, можить, на фронте и были, но мы их не видели, и не слышали. Пошла я снова на фабрику работать, и вот раз так-то бягим домой... А пасмурно было, холодно! И вот глядим: поляки едуть в хурманках своих. Едуть, плачуть. И с детьми, и старые... Ну-ка, подумай ты только: легкое ли это дело бросить свою родину, дом и уехать от немца в чужую страну? Кому ж они нужны тутова? Правда, расставляли их по хатам, но это ж еще и прокормиться надо было, обуться, одеться, а тут мы и сами голодные, разуты-раздеты. Да если б еще дома сидеть, так и ладно, а то, бывало, пока добягишь до фабрики, так аж посинеешь вся! Отвядёть мамка на кухню… она как раз там работала, усадить за печку, посидишь, отогреешься чуток, вот тогда и пойдешь работать.
 
И проходила я на фабрику до января, а когда совсем уж сильные морозы началися, мамка и говорить:
- Давай-ка белье стирать с раненых. Вон, Кырза говорить, что дело выгодное.
И, правда, хорошо нам платили. Но крепко ж много стирки было! Пойдешь туда и как навяжуть тебе узел!.. Двадцать штанов, двадцать носков, двадцать простыней. Особенно трудно отстирывалося белье из операционной, но его, правда, давали всем по очереди. Хорошо мы тогда зарабатывали, да и Динка уже кое-что помогала, и братец мог печку растопить, воды наносить, а всё равно… Стирать-то ишшо ничаво, можно было, а вот полоскать!.. У нас же на Ряснике обшество ключ содержало, доски там были положены и загорожен он был шшытами такими. И вот ты только подумай: другой раз зимой цельный день в этом ключе полоскаешься! Хорошо, как тепло, солнечно, а то не успеешь бельё это из воды выхватить как оно рочагом* становилося… на морозе-то. Руки у мамки и стали болеть от этого полосканья.
 
И сушить белье было трудно. Бывало, как навешаешь по всей хате, а потом всю ночь только и топишь печку, и дежуришь возле нее. То мамка, то я, Динка… Насушим, а потом – гладить. О-о, и сейчас мне этот утюг!.. Грели-то его углями, так сколько раз, бывало, так от него угоришь, что еле-еле от стола отвалишься. А гладить надо было обязательно, не глаженое белье не принимали и приемшык был такой мучитель! Сейчас припрешь ему ношу, - разворачиваить, смотрить... А потом швы-ырюх рубаху назад! Нашвыряить кучу цельную, а ты потом и перестирывай. Ну та-акой негодяй был, такой!.. И пришлось эту стирку бросить.
 
Как-то приходить к нам подруга и говорить:
- Давай-ка, Мань, булками торговать, вон как ребята делом этим промышляють!
А надо было за булками выезжать с санками часа в три ночи, чтобы успеть купить их в пекарне и в шесть утра подвезти к солдатским баракам. Вот и поехали мы с сестрой. Приехали к пекарне, набрали булок, повезли к проволоке... Выручка была хорошая! Да и домой еще принесли булочек тепленьких. Так и начали: подъедем к проволоке, солдат просунить нам деньги через проволоку, а мы ему - булку. Душа веселилася!.. А раз приезжаем так-то, а проволоки и нетути! Кинулися к нам солдаты да как начали булки расхватывать! Кто сунить деньги, кто - нет!
- Что ж вы это делаете! – кинулася к санкам.
А один и кричить:
- Ривалюция, девки, ривалюция!
И порасхватали наши булки моментом!
Отошли мы в сторонку, начали считать убытки. Восемь булок уташшыли! Стоим, рассуждаем: и какая такая ривалюция? А тут как раз мальчишки наши подбегають, спрашиваю у одного:
- Семен, и что за ривалюция такая?
А он:
- Да это царя прогнали. Нет у нас больше царя*.
И тут как раз светать стало. Стало, значить, светать и мы увидели, что часовых нигде нетути и ворота, что вели к баракам, открыты. Побежали к ним, а там солдаты вольно ходють и на нас никто и внимания не обрашшаить. Только подошли к бараку, где офицеры всегда сходилися и музыка играла, а оттудова ка-ак выбегаить офицер да за барак! А за ним - солдаты. Догнали этого офицера и стали с плеч погоны срывать. Испугалися мы! Динка завыла:
- Домой пошли-и!
Да развернулися и к дому. А навстречу главный начальник на тройке с бубенцами мчится, и был он такой злой, солдат порол розгами, да и мы всегда боялися как бы и нас... Но тут вдруг и к нему подскочили солдаты, сташшыли с кареты и тоже стали погоны срывать. Еще страшней стало. А на улицах уже!.. Солдат полно, да и у нас в хате один сидить. Помню, бабка Рыжиха еще и запричитала:
- Господи! Видать, последний конец света пришел, раз царя-батюшку с престола согнали. Он ведь - Бог земной! Как же можно поднимать руку на Бога?        
Вот и начал солдат этот объяснять:
- Зато войне конец. И все мы теперь равные. И тюрем больше не будет.
Пооткроють их, значить, и всех преступников повыпустють. Тут и Кырза завыла:
- Да что ж теперича будить, если и конокрадов выпустють? Придёцца на дворе вместе с лошадкой ночевать?
 
Но всё ж, что войне конец, все были рады: домой возвярнутся родненькие! Так что событие это кре-епко всех озадачило, мужики всё ходили друг к другу и толковали, но никто не знал: а что дальше-то будить? Но заботы эти у взрослых появилися, а нам, детям, всё интересно стало. Говорил же солдат, что тюрьму откроють и всех повыпустють? Вот и пошли мы в город узнать: а так ли это?
Да нет, мы и раньше к ней бегали на арестантов смотреть, как их в церковь к обедне выводили. Глядишь, бывало, и думаешь: во убийцы! И аж страшно становилося. Особенно один запомнился: большой, черный, но красивый такой! И как раз мать к нему на свидание тогда пришла ма-аленькая, горбатенькая…
Ну да, особенно много народу приходило к тюрьме перед Пасхой. И приносили с собой кто яиц, кто мяса, а богатые даже по целому окороку свиному привозили. Да и нам мать так-то дасть хоть яиц с десяток, вот и снесём, а там уже надзиратель стоить, принимаить, принимаить. Навалють всего!.. Ну, а тогда пошли мы, значить, посмотреть на эту тюрьму, а ее и вправду распустили. Раньше-то, как идешь мимо, так всё-ё арестант какой рукой помашить из-за решетки, а теперь - ни-ко-го! И тюремшыков нетути. Ну, раз никого нетути, так что ж смотреть-то? Развернулися мы да бежать домой по заречью. Помню, еще и в солдатские бараки заскочили, забралися на нары...
 
Ага, бараки-то эти пустые уже тогда стояли, вот мы и бегали к ним. Прибягим, залезем на нары, да и найдем там или корку сухую, или табаку горсть, или клочки какие.
Нет, должно с год прошло, когда бараки эти снова стали солдатами наполняться, а после ривалюции им еще вольно жилося, даже с войны стали убегать. Придёть такой-то, с недельку дома посидить, сумку хлеба, картошки набьёть да в лес. Ишшы его там!.. Там-то они и пряталися. Помню, покос как раз начался, так соседка Мамониха всё-ё из лесу сено возить. А кто ж его там косил-то? Вот бабы и стали поговаривать, что это, мол, Ванька ее там, в лесу живёть. Да и о других толковали: тот-то пришел, тот-то... И никто ведь их тогда не хватал, в тюрьму не прятал и в Сибирь не ссылал, как при Сталине, после второй войны-то.
 
А кому ж и хватать-то было? Раньше хоть становой с ними расправлялся. Как вырвется какой из-под проволоки в деревню, так тот его и схватить, и ушлють потом на фронт, а какого - и розгами… 
О становом тебе?
Да крепко ж нехорош был, крепко ж лютый!  Так и придирался, так и придирался ко всем.  Даже ряжеными на Святки запретил рядиться. Раньше-то, нарядюцца бабы и мужики кто барином, кто собакой, кто ведьмой, вот и ходють по улицам, а этот становой и запретил. Раз мамка цыганкой нарядилася, и пошли они с соседками по дворам. Сидим, ждем ее. И ночь уже, и темно совсем, а нашей мамки нетути и нетути! И оказалося: становой забрал их! Как начали они там выть:
- Да отпустите ж вы нас! Дети ж одни дома сидять, ждуть!
Причитали, причитали!.. Так он, наконец:
- Ну ладно. На сегодня отпущу. Но чтоб в другой раз этого не было! Чтоб не смели ходить! Под ряженым может и солдат укрыться.
Ох, и су-укин сын был! Так с плеткой и ходил, так и ходил! Без неё – ни шагу. Вот раз и решили солдаты с ним разделаться: подкараулили так-то, сташшыли с седла, привязали к лошадиному хвосту, а под него сноп соломы и сунули. И подожгли… Ка-ак пустилася эта лошадь, как помчала!.. Так и разбила. Вот с тех пор и не стало у нас станового. Как раз под Рождество это было.
 
*Рочагом – замерзало от мороза и не гнулось.
*Отречение Николая второго от власти в феврале 1918 года.

Повесть «Ведьма из Карачева» в электронном или печатном виде можно приобрести на сайте издательства Ридеро https://ridero.ru/books/vedma_iz_karacheva/