Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.
Главная \ ПРОЗА \ Гл. 16 И горе им, и любо им.

I горе iм, I любо iм

P1090096
 
1984-й
Заработки Платона, а, вернее, подработки непостоянны и скупы, так что если б ни моя регулярная зарплата… Сегодня утром стою у плиты слышу:
- Я вчера купил молока и хлеба… на два рубля. Не вернешь мне?
- Платон, - обернулась, - у меня же всего пятнадцать рублей до зарплаты, не хватит дотянуть. – Знаю, что ему неудобно, тоскливо от этого, но: - Вон, бутылки молочные стоят, иди, сдай, - улыбнулась.
- Хорошо... - потоптался за спиной, вздохнул. - Сдам.
И вышел. А мне захотелось крикнуть вослед: ну что ж ты так!.. надо же что-то делать!
Да, сознаю: тяжко и одиноко ему. И жалею, но...
А он каждое утро закрывается у себя в комнате и то ли пишет, читает?
Иногда, совсем затосковав, идет или к художнику Махонину, о котором не раз писал в газетах, или к Столяровскому, инженеру-книжнику, - вот и все его друзья. 
 
До девяти вечера записывала концерт. Ерундовый. Еле-еле набрала для получасовой передачи. А дома - Платон:
- Глеб еще не делал уроки и не приходил с улицы. Выпороть?
Зову сына. Прибегает. И впрямь не делал. Лукавлю, прикрываю собой, чтоб и впрямь не выпорол. Нет еще и дочки, - ушла на «Факел», а когда приходит, то кричит и на неё. Стараюсь увести…
Иногда кажется: больше не вынесу! «Не туда положили ложку… не до конца защелкнули щеколду на форточке… научи Глеба раковину чище смывать.»
Господи, дай силы!
 
И всё же после трехмесячного запрета, смилостивилась местная власть и разрешила непослушному журналисту делать выступления по области от Бюро по пропаганде художественной литературы и вот…
Идут по улице районного городка двое: один - среднего роста, бородатый; другой - невысокий, хромой, с монголоидными глазами.
- Евреи размывают русскую нацию, - говорит тот, что хромает.
- Да брось ты, - машет рукой бородатый. - Скорее русские кого угодно размоют, - и, чуть улыбаясь, спрашивает у хромого: - А чего ты, собственно, хлопочешь о русских? Ведь ты сам - монгол вылитый.
- А ты… как жидовская морда, - тут же отфутболивает хромой.
- Так вот твоя благодарность за всё, что я для тебя сделал! – останавливаясь, заводится бородатый: - Возился с тобой, как с ребенком, гонорары для тебя выбивал, выступления вот эти...
- Да ты должен гордиться, что стоишь рядом со мной, - уже идет тот дальше, но оборачивается и зло бросает: -  Ничтожество! И правильно сделали, что не приняли в Союз писателей!
Ничего не ответил бородатый, но достал что-то из портфеля и крикнул хромому вослед:
- На, возьми свои…  
Это им на выступлении преподнесли по банке маринованных опят.
- Ешь их сам! - бросает тот, даже не обернувшись.
И то были Платон и поэт Юрий Фатеев.
 
Был он невысок, смугл, с монголоидными стреляющими глазами и прямыми черными волосами. Приходил к нам редко, но обязательно приносил детям по шоколадке, хотя денег у него...  Не помню, так ли уж интересно мне было с ним, но что жалела, - это точно: из своих тридцати лет, восемь провел по больницам, - лечил ногу, – и, наверное, поэтому его поэзия была пронизана каким-то затаенным прощанием с жизнью.
                                 Зимним утром душа моя стынет.
                                 Что осталось мне: годы иль дни?
                                 Черный ворон, серебряный иней
                                 Мне сейчас из окошка видны.
                                 Жизнь - слепящее, хрупкое чудо,
                                 Словно иней, навеянный сном.
                                 И сжимается сердце: что будет,
                                  Если ворон взмахнет вдруг крылом?
К тому времени уже вышло семь небольших книжек Юрия, стал он членом Союза писателей и, по-видимому, это вселило в него такую веру в свою значимость, что Платону всё труднее становилось общаться с ним, - только поэзия и его место в ней для Фатеева и было смыслом жизни.
                                 Пусть будет плохо мне всегда,
                                 Пусть невезение не сходит
                                 С моего следа,
                                 Сливаясь с тенью.
                                 Пусть буду всем я незнаком -
                                 Вовек не струшу
                                 Стучаться, словно
                                 В стену лбом,
                                 В чужую душу.
Однажды пришел к нам с женой, горбатенькой длинноволосой женщиной, и были они чем-то удивительно похожи! Но прожили вместе недолго, - ушла она, но остались вот такие строки:
                                 Ты застала меня... Только ль в этом беда,
                                 Что не смог отвести взгляд от облика?
                                 Заглянула в меня, как ночная звезда
                                 Сквозь еще не погасшее облако.
                                 Ты застала меня, ты застала меня,
                                 Ты застала меня уходящего!
                                 А зачем? А зачем, если нет даже дня?
                                 Только ночь, только ночь бродит чащею.
Вот такие хрупкие воспоминания остались бы в моей памяти о Фатееве, если бы ни его письмо совсем недавно. И оказалось: живет в Томске, всё так же одинок и нищ, но пишет и пишет стихи, издавая за счет спонсоров, и так же уверен, что он - самый великий поэт России. Не думаю, что это так, но все же поэзия в нём звучала:
                                 Мелькание света в окнах морозных,
                                 Бегущие тени ветвей…
                                 Эх, кажется, поздно, эх, кажется поздно
                                 Становится жизнь все ясней.
                                 Дорога вечерняя. Горькое счастье.
                                 А в жизни чего-то уж нет.
                                 Из тысячи красок, видать, для контраста
                                 Остались теперь тень и свет.
 
В минуты переоценки себя - а лучше ли других? - острее вижу, что все меньше остается будущего, да и в чем оно может осуществиться? В детях? Так то будет уже их жизнь.   
А они, подрастая, всё чаще замыкаются в своем собственном мирке, и особенно - дочка: с нашей общей дороженьки, по которой вела, тащила за собой, уходит на свою тропинку, которая того и гляди побежит в сторону… к тому, синеющему вдали лесочку, и затеряется в нём.  Вот поэтому и хочется удержать в памяти или вот на этих листках то, что еще не ускользнуло, да и сейчас хочу написать, как в прошлом году ездили с ней в Лазаревское.
«С нами в купе только пожилой мужчина, - аккуратненький, приветливый, словоохотливый, - и до самых сумерек всё рассказывал о себе. Но скучно не было, а когда легли спать, - я на верхней полке, дочка внизу, - вдруг проснулась оттого, что на соседней возится какой-то мужик и воняет перегаром, грязными носками, а блики от фонарей выхватывают рожу с ежиком волос и одним глазом. «Наверное, только что из тюрьмы» - подумалось, а утром… 
Утром оказалось: сидит напротив несчастный человек. Да, был в тюрьме, а когда вернулся, застал у жены другого. Стрелял в него из охотничьего ружья, но промахнулся. Опять судили, но оправдали, и вот:
- Ей, суке, присудили и дом, и машину, она теперь припеваючи жить будет с этим хахалем, а я...
Достал недопитую бутылку, глотнул из нее, захмелел… а уже скоро выходить. Стал собираться. Вышел, забыв сумку, и пришлось нашему попутчику догонять его. Смотрели в окно: шел, пошатываясь, большой и неуклюжий, а из-под мышки беспомощно болтались ноги огромной плюшевой собаки».
 
Мы – на дне рождения у Валерия Семеновича Столяровского.
Человек он, конечно, живой, неуёмный, интересный и думает о нашем «социалистическом» как и мы, но чего-то в нём не хватает. Мягкости?.. глубины?.. тайны? Нет, не знаю.
Спиной к окну сидит его друг, тоже инженер, похожий на цыгана, - весь вечер будет читать свои стихи, и я подталкивать его к этому, - а именинник… Такой молодой сегодня, с искорками в глазах!.. как раз - напротив меня, под своим портретом «кисти» Виктора Ивановича Якушина, нашего «семейного художника», как мы его называем, потому что написал уже портреты почти всей семьи. По левую руку от Валерия Семеновича – его лохматая и уже захмелевшая жена с рюмкой в руке всё говорит и говорит о том, что испытала, мол, истинную любовь, живя с Валерой и что он – гений, а «гений» всё пытается остановить её и смотрит на меня, словно извиняясь, но пока…. А со мною рядом – Виктор Иванович. Накануне позвонил: буду ли на юбилее? Да, буду. «Я очень рад. Это мне и надо было узнать», и вот сейчас, когда кто-то выкрикивает: «Кто способен броситься с головой в омут любви?» и я тяну руку, то он наклоняется ко мне и шепчет:
- Осторожней! А то возьму и напишу в Вашем портрете это, - смеется.
И опять цыганистый инженер читает стихи, смешные пародии на знакомых, а я… в который раз!.. ловлю на себе взгляд именинника: долгий, кричащий! И смотрю, смотрю ему в глаза, спрашивая: ну что, что? Нет, не отводит, и тогда отворачиваюсь, но аккура-атненько так, словно извиняясь.
Да, было у Валерия Семеновича запросто и весело.
Подарили ему прекрасно изданное «Слово о полку Игореве.
 
Когда Валерий Семенович «вошел в нашу жизнь»?
Нет, не помню. Но встречаемся и сейчас летом, когда проходим возле его домика, который сам и построил недалеко от нашего, смастерив в нём камин, сауну, воду для которой возит в десяти ведерном бидоне на коляске, - через лог, ручей, в гору. Но кроме всех этих «деловых достоинств», любит Валерий Семенович поговорить не только о книгах, но и обо всём, что интересует и нас.
А книг у него - тьма! Помню, поразило, что полки для них соорудил даже в туалете своей трехкомнатной квартиры, в которой, живет с женой… но уже давно в разводе.
Несколько лет назад была у него молодая, красивая женщина, но жениться на ней не захотел. Тогда нашла она капитана дальнего плавания и уехала к нему.
Теперь Валерию Семеновичу уже за восемьдесят, но по-прежнему работает в проектном институте и содержит внучку, которая бросила институт, увлекшись компьютерными играми, - дочь-то уехала в Испанию на заработки и от неё ни слуху, ни духу.
А года три назад сошелся с пожилой приятной женщиной, которая: «мне… именно мне! готовит обеды!» - хвалился как-то, и даже свозил её во Францию…  А недавно позвонил и рассказал: купил он комнату её сыну, отдав все накопления, подписал и свою дачу, а она выгнала его, и теперь снова живет с первой женой в их трехкомнатной квартире.
Вот такой он, Валерий Семенович Столяровский.
 
И снова о Лазаревском.
«Никак не удавалось снять комнату: то нужен только один человек, то лишь мужчина, то дорого, но ближе к вечеру подошла женщина:
- Вас двое? Ну и хорошо.
Не понравилась мне: лицо припухшее, рыжие волосы растрепаны, глаза бегают... Но что делать? Пошли за ней.
В квартире – только стол да несколько стульев, шторы на окнах задёрнуты, а на диване лежит бабка под лоскутным одеялом. Но откинула его, встала, вывела на балкон:
- Вот... кровать... здесь.
- Но нас же двое, - удивилась я.
- А вы раскладушку на ночь будете ставить.
Куда?..
Но остались, и она тут же потребовала оплату.
И до сих пор иногда словно вижу: и тряпьё на диване, и старуху с маской забитости и горя, и полусумасшедшую Люду, ее дочь. Сколько раз вдруг начинала рассказывать: вот, мол, едят ее микробы какие-то злые и всю жизнь уже выпили, а заразила её этой болезнью та, которая отбила мужа, да ещё и кастрюлей по голове его стукнула, - «Тут у нас все кастрюлями по голове друг друга бьют», - и что после этого муж «стал совсем неспособный», а такой и ей не нужен.
И был еще у этой Люды странный сынишка лет пяти, - когда приходили, сразу бросался к сумкам, шарил в них или норовил толкнуть дочку и заглянуть под юбку.
Таким был наш быт…»
 
Опять с Платоном ездили в Карачев. Я – для записи маминых рассказиков, Платон - чтобы просто развеяться, сходить в книжный магазин, и когда ушел туда, подсела к маме, а она и засопротивлялась:
- А, что рассказывать?  Жисть то какая была… – и махнула рукой, отвернулась. – Да и кому это нужно?
Но после чая с пирожными оттаяла:
- Это какой год тогда шёл-то? – поставила кружку, подумала: - Ну да, шестнадцатый, как раз война с немцем шла… и мне уже тринадцать сравнялось… и к зиме мамка отвела меня на пенькотрепальную фабрику…
И дальше - о том, как работала там, как стирали потом всей семьей белье на раненых, о днях, когда «царя прогнали».
Сегодня дома всё заново переписала, отредактировала и перепечатала.
И опять: зачем это делаю? Но, кажется, Лев Толстой советовал: делай то, что должно, а там… чему быть, то и будет. Что ж, поверю классику.
 
Лазаревское.
«Но когда уходили к морю...
Почти дикий пляж. Я сижу на влажном песке у самой воды, люди где-то там, за спиной, волны подкрадываются к ногам, а когда бросаюсь в их манящую прохладу и, заткнув ладонями уши, ложусь на спину, то и вовсе – одна! И лишь приглушенно шумит вода, ополаскивая лицо.
И лишь - бездонное небо и высвеченные солнцем облака.
Вот они – мгновения счастья!
А там, на берегу – дочка, и рядом с нею - «красивый блондин с голубыми глазами».
Каждый вечер бродили они по улочкам посёлка, а я на тёмном балконе, - хозяйка не разрешала включать свет, - ждала их. Как-то принесли гроздь черного винограда, - срезали у чужого забора? А в небе висела несообразно огромная луна. И густо пахло виноградом. И скрипели, скрипели цикады…»
 
Платон приехал с выступлений по области необычно оживленный: все прошли отлично!
Да-а, говорит он слишком откровенно, а поэтому непривычно и интересно слышать такое нашим людям.
А ездил с украинским поэтом Дмитро Ивановым из Чернигова. Симпатичный этот Дмитро: напряженный высокий лоб, отточено-правильный овал лица, греческий нос, усы над яркими губами и тёмные глаза с грустным, а иногда и горестным взглядом. Но шутил, балагурил… Рассказывал Платону: когда учился в милицейском училище, то пришлось участвовать в разгоне демонстрации. Напирали на майора, выбили пистолет из его рук и тогда он схватил свой, начал стрелять. «Выпалил всю обойму… в головы. За это мне ничего и не было, только из училища выгнали».  Платон обалдел, а он стал трясти его за плечи: «Да пошутил я, пошутил!»
Странный Дмитро… Всё слушал и слушал у нас подпольного Высоцкого, почти шёпотом подпевая: «Протопи ты мне баньку по белому, я от белого света отвык. Угорю я и мне, угорелому, пар горячий развяжет язык...». А, уходя, щебетал и щебетал на украинском, желая нашему дому всего самого-самого и особенно деткам - «здоровьица». Обещал прийти опять, но на другой день Платон нашел его в гостинице с бутылкой водки. Поднял Дмитро голову, пробубнил: «Думал, что и ты меня бросил». Бутылку Платон отнял, уложил его поспать, а потом проводил к поезду.
Да, странным казался Дмитро… А может, слова: «И выпалил всю обойму в головы» - правда?.. которая его терзает?
Осталась книжка его стихов с надписью: «Золотiм-серебрянiм Галi та Платонi – на згодку «незлим… тихим», на свiитий лiита!»
                      Ми бiльше не зустрiмось з тобою.
                      Ми житимем,
                      Як небо iз рiкою:
                      Воно – у нiй,
                      Вона – у нiм,
                      I горе iм,
                      I любо iм.
 
«Подкрались последние часы в Лазаревском. Но еще оставался целый вечер!
Быстро наползали сумерки, моросил теплый дождь, тускло светились волны моря, каждые пять минут маяк бросал на них сторожевой луч, который где-то там, далеко, терялся в темноте.
На слабо освещенной танцплощадке в «тяжелом роке» дрыгали ногами пацаны, возле - длинноногая девочка в поблескивающем комбинезоне сидела и курила сигарету, а грузин всё приседал и приседал перед ней.
Но дождь вдруг перестал, и мы стали подниматься по широким пустынным ступеням к санаторию «Гренада», - оттуда доносилась музыка. На танцплощадке играл оркестрик, пели мальчики, танцевал парень. Красиво танцевал, завораживающе. Смотрели на него через увитую плющом решетку, и дочка захотела туда. Ничего, имела успех! 
За час до отъезда спустились к вокзалу, пристроились возле клумбы и, наслаждаясь ароматом каких-то невидимых цветов, попивали горячий чай из термоса со сдобными булочками.
А голубоглазый блондин Юра уехал на несколько дней раньше. Поезд уходил днём, и я посоветовала дочке сходить «махнуть ручкой». Пошла... а возвратилась гру-устная: «Были с ним какие-то девочки».  Но он подошел и к ней: «Меня пришла проводить?»
На другой день увезла её в Сочи, но ей было там всё не интересно, - тянулась назад, в Лазаревское, - и на пляже все оставшиеся дни уже не уходила с того места, на котором загорала с Юрой».
 
Не помню, у кого прочитала: «С нами остаётся то, каковы мы сами».
И, благодаря записям, осталось: дочка и Юра уже за буйками, я с тревогой ловлю их головы, мелькающие над водой, а когда наконец-то выходят из воды, ворчу:
- Юра, ну что ж вы так далеко уводите ее от берега?
А он смеётся:
- Ничего! Она отлично плавает.
Обаятельный был мальчик Юра.
На книжной полке - фотография: голубое небо, зеленоватое море с прозрачной водой, - в ней можно пересчитать камешки! - прямо у пенной волны – он и дочка, а я… Я вот здесь, рядом, - «за кадром».
А еще, с тихо проявляющейся радостью, иногда почти слышу укрытое темнотой и неугомонно урчащее море, вдыхаю пряный аромат виноградных улочек, слышу настырный скрип цикад и вижу ту, «несообразно огромную луну».
обложка игры с минувшим

Книгу «Игры с минувшим» в электронном или печатном варианте можно приобрести в магазинах издательства Ридеро - https://ridero.ru/books/igry_s_minuvshim/