Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.

И началася моя семейная жизнь

Листафоровы жили крепко. Две хаты у них было: одна - большая, а сенцы перейдешь - поменьше. Да и хозяйство крепкое держали: две лошади, жеребенок, теленок, овцы, свиньи, две коровы. И сколько ж молока давали эти коровы! А молоко-то какое! Пока подоишь, так в доёнке кусочек масла и собьется. Ведь кормили-то их как: поедить, бывало, свекор на базар, да и привезёть сразу пудов тридцать жмыхов из конопли. Набьешь потом ими лоханку*, теплой водой зальешь, вынесешь коровам, а потом еще и сена насыпешь, что с заливных лугов, вот потом и молоко это было, как сливки.
 
Много у них и земли имелося. Как сейчас подъезжаешь к Карачеву, так вся эта горка их была, рожь там сеяли, картошку сажали. И сколько ж работы с этой картошкой было! Посадють ее, заборонують, взойдёть она. Первый раз свекор сохой межи пройдёть, потом - второй… это уже когда зацветёть, а после него пойдем уже и мы тяпками окучивать. Но зато осенью как уродить!.. Так не знаешь, куда ее и сыпать. Погреба все забьем, потом в ямки зарываем…
 
И покосы большие у Листафоровых были, сена много запасали. Как погода хорошая, бы-ыстро с ним управлялися, ну а как зайдёть непогодь, так вот когда намучаешься! Раньше-то луга, на которых мы косили, были помещичьи и те их в аренду мужикам сдавали, а когда поотбирали, то и разделили между обшествами: Ряснинским, Трыковским, Мокринскиму. И нашему обшеству достался луг помешшыка Плюгина, назывался Петлин луг. Боже мой, и какой же он был прекрасный!  Как пойдешь, бывало, туда во время поздней Троицы, а он весь в цветах! Сколько ж их там было! Сейчас такого и не увидишь.
 
Вместе со мной в семье было тринадцать душ, а домом управляла свекровь. Женщина она была добрая и умная, меня очень любила и всё-ё говорила так-то:
- Маня - дочка моя.
Своих-то у неё не было, четырнадцать детей родила, а только семеро и выжили, - девочки помирали, а ребята оставалися. Бывало, подойдёть так-то ко мне, да и выташшыть из фартука булочку, и сунить в мой фартук:
- На-ка… Потом съешь. Я знаю, как в чужой семье-то... Сама как вышла замуж, так всё-ё и не наедалася.
 
А её родители хорошо жили, отец бондарничал*, вот поэтому масло подсолнечное они и за еду не считали. Кроме неё, детей у родителей не было, вот она и привыкла к достатку, а когда замуж вышла в большую семью, тут-то и пошло всё по-другому.
Рассказывала: сварить, мол, свекровь чугун картошки в шулупайках*, принесёть, да и вывалить на стол, а Феня… Девка с придурью у них была… Так вот, как кинется к столу эта Феня, как начнёть хватать! «Американка, американка!» Это картошку так розовую тогда называли, и была она вкуснее белой. Хватаить эту американку, а она сидить на печке, и слезать не хочить. Они-то все усядутся за стол, в руку -  по кружке квасу, лупють эту картошку, в соль макають да едять, а она смотрить на них и слезы у неё капають. Подойдёть свекровь, возьмёть да и бросить её несколько картошин: «На-ка, Настя, съешь, я тоже американки тебе выбрала». Ну, а потом вырвется домой, а там яйца, блины с маслом! Наестся всего вволю и назад. А они – опять эту «американку», и если останется какая утром, то почистють, посолють и в печку, там-то она и подсыхаить до вечера, а потом опять её - с квасом. Вот так и питалися.
 
А сила какая была!.. О свёкоре своем свекровь рассказывала: раз едить он с извозу, смотрить, мужики мост ремонтирують, а бабку, которой сваи забивали, и бросили поперек дороги, ни-икак ему не проехать! Вот он и говорить им: ребята уберите, мол… А те сидять, курють. Он опять: «Уберите, ребят»! Ни-ичего те, только один и отвечаить: «Сам убери, коль она тебе мешаить».  Ну, свекор и согласился: ладно, мол, уберу... только тогда не обижайтеся!  Те: ха-ха-ха! А в бабке этой, должно, пудов пятнадцать было. Подошел он, поплевал на руки, да как хватить её за конец! Потом - на попа и ку-увырк с дороги-то. А там как раз болото рядом… вот и попади эта бабка в него петлёй вниз, попробуй-ка, достань ее теперича оттудова! Бросилися мужики к свёкору, а один и остановил их: «Не-е, не троньте его. Пусть едить. Он же просил вас...» Так потом они бабку эту цельный день из болота таскали, роють под ней, а она еще глубже в болото уходить.
 
Мужа своего свекровь не то, чтоб любила, но уважать – уважала, и жили они в ладу. Не помню, чтобы ссоры между ними были. «Когда меня просватали за Афоню, - рассказывала, - и надо было венчаться, то у него сапог даже не было, в лаптях только и ходил. А для тех, кто женится, у старосты хранилися общественные сапоги, и можно себе представить, какого они размеру были! Что б всем в пору. Как надел мой жених эти сапоги, как принарядился!.. Так с места ног и не сташшыл. А отец посмотре-ел, посмотрел на него да и сжалился, поехал в город и купил ему сапоги. Так потом вся деревня завидовала Афоне: в своих сапогах венчался!»
 
Трудяга свёкор был, каких мало! Ча-асто, когда ложился спать и скажить так-то:
- Ох, как же дома хорошо! Хоть отосплюся теперича вволю.
Он же всё в извозы ходил, а когда ехали, то молодые ребяты как бы там ни было, а заснуть да заснуть, вот ему и приходилося сторожить за всех. Так, бывало, уцепится руками за задок саней, идёть и спить на ходу. А раз согласилися они так-то с братом и купили револьверты, водку ж купеческую охранять надо было, не раз их бандиты встречали. И вот рассказывал: едуть они раз, сидить он на задней повозке… а заря уже занималася. И вдруг видить: как грач какой через дорогу ша-асть! Другой за ним, третий. Закричал Митьке, а тот подхватился, да как давай спросонья пулять из револьверта куда попало! Пули прямо мимо него фью-ють, фью-ють! Плюхнулся на воз, а одна даже картуз так и снесла. Остановили лошадей, глянули, а на среднем возу в веретьи* дырка прорезана и бутылки повыташшаны. Воры-то забралися на воз, да по одной и кидали в канаву, ехали и кидали, вот бутылки эти, как грачи, и летали.
           
Уважал меня свекор очень и ча-асто говорил свекрови:
- Вот проклятая бедность! Не пара наш Семён Маше, - так он называл меня. – Семён наш невзрачный, а она-то вишь какая…Как королевна!
Не знаю, и как это сейчас не ладють в семьях? Послушаешь так-то: ссорятся, ссорятся. И кто их ведаить, чего они? Живуть все свои, родные, а скандалють. Нас-то тринадцать душ в семье было, а чтоб какой скандал затеялся, Боже упаси! Если кто и начнёть, так свекор сразу:
- Что такое? Чтоб у меня этого не было!
Как вечер - кто на балалайке играть, кто на гармошке, а он - рассказывать. Сидим, слушаем… И смеяться любил, гро-омко так смеялся! Особенно любил, когда приходил к нам Гарася. Веселый, работящий мужик этот Гарася был, и трудился на железной дороге, мост охранял, поезда провожал да еще и сапожничал, кожу выделывал. Бывало, как поезд подходить, выскочить его встречать его, а у самого в одной руке флажок, в другой кожа, а в зубах ишшо и конец её держить, выделываить на ходу. Кре-епко суетный мужик был! А как-то прибегаить к нам и ругается:
- Во, Наталья-то моя! Пралич её убей! Гроб мой спалила!
Он же гроб этот себе заранее сделал, да повырезал его, повыписал, обкрасил и поставил на чердак хранить, а Наталья, значить, и приладилася в него уголь собирать. Уголь-то всегда нужен был. И утюг разжечь, и самовар раздуть, вот, бывало, и вытопишь печку, лишний уголёк отгребешь да в горшок какой и высыпишь, накроешь, а он там и задохнется. Вот и Наталья... только не в горшок ссыпала, а в гроб. В нём же просто-орно, да и крышка как раз есть. Нашла место!.. Раз так-то ссыпала, другой, а на третий уголь-то, видать, и не задохся, вот и загорись этот гроб! Ну, правда, приехал паровоз сразу со станции, залил пожар, а Гарасе пришлось новый соображать. До-олго потом свёкор всё этот гроб ему поминал и смеялся, когда тот приходил.
 
А приходил он к нам часто, часто и истории разные рассказывал про чудеса, про науку. Сын-то у него на инженера был ученый, вот, значить, и Гарася кое-что от него знал. Расскажить так-то, а свёкор смеяться над ним:
- Да никакой науки нетути! Все люди только по опыту живуть.
Спорють, спорють так-то, а раз Гарася и говорить:
- Ну ладно, раз ты не веришь в науку, то я к тебе сына пришлю. Вот придёть он, посмотрить, к примеру, на твою свинью и сразу точно определить, сколько она весить.
- Ха-ха-ха! - свекор-то. - Да я и так знаю. Пудов девять или десять, должно.
- Да-а, хорошо же ты знаешь! А сын тебе до фунта сосчитаить!
- Ну, брось ты... До фунта! Ха-ха-ха! –свёкор опять.
- Не веришь, значить. Ну, ладно, когда будешь резать, скажи.
Ну, свекор так и сделал. Приводить Гарася своего Федю, посмотрел тот на свинью, стал обмерять ее да записывать, обмерять да записывать, а потом зарезали, взвесили. И точно! Фунт в фунт!
Тут-то свекор и спродивился прямо:
- О-о, пралич тебя убей! Во, что значить ученый! И как он мог так сосчитать? Мерил-мерил, писал-писал и-и на тебе, до фунта!
Сразу поверил в науку… А вот докторам не верил до конца дней своих. Как-то заболел у него зуб, а у нас врач знакомый был. Пошел к нему. Угостил тот его спиртом, поговорили они о том, о сём, свекор и ушел. И зуб его успокоился.
 
Да он и срод-то ничем не болел!  А вот умер за несколько дней, от простуды, вскорости после войны последней.  Раз неподалеку от них машина с зерном в речку перевернулася…
Да нет, не с моста свалилася. Мост-то во время войны немцы взорвали, и чтоб на другой берег перебираться, натаскали мужики на воду кой-чего, как плот всеодно соорудили, вот и переезжали. Ну, а эта машина возьми да перевернись, зерно и высыпися в речку. Машину-то потом кой-как выташшыли да уехали, а зерно... Свекор с Тихоном и сообразили его оттудова таскать, время ж голодное было! А заморозки уже начиналися. Вымокли они, намерзлися и занездоровилося ему. Ну, что б доктора позвать, ведь в то время какие-никакие, а были. Но куда там! А Сережка, сын его, в пожарке тогда работал в Карачеве, и там у них банька была, вот и говорить бате: пойдем-ка, мол, папаш, в баню, распаришься там хорошенько, все и пройдёть. Пошел свёкор. И распарилися они там, а когда домой шли по заречью-то... А там же ветер всегда как привязанный! Их и продуло. Как пришли, так на другой день оба и захворали. Ну, свёкор сразу слег, а Тихон хоть и продержался сначала дня два, но первым и помер, а через четыре дня и свекор. Восемьдесят четыре года ему было.
 
*Бондарничал – делал бочки.
*Шулупайки             - очистки от картошки.
*Веретьё – грубая ткань из оческов льна или пеньки.   
*Лоханка, лохань – круглая или овальная посудина для стирки белья, мытья посуды или других хозяйственных надобностей из дерева.   

Повесть «Ведьма из Карачева» в электронном или печатном виде можно приобрести на сайте издательства Ридеро https://ridero.ru/books/vedma_iz_karacheva/