Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.

И никто из нас не заплакал

Проработала я на пенькотрепальной фабрике ползимы, а потом ее и закрыли.
Как чего?.. Это ж тебе не стройка какая-нибудь, нарыл глины, налепил кирпичей да строй. Ведь пеньку сначала вырастить надо, потом только её кто-то покупал, а теперича что? Кто ж её вырашшывать и покупать будить?.. А к весне и совсем плохо стало, голод начался. И люди всё сдирали на хлеб: траву, кору разную. Помню, принесёшь кусок хлеба, а в нем ржи-то... Овес один! Режешь его, а колючки так за ножом и волокуцца, так и тянуцца. Попробуй-ка, милая, съешь такой-то! Мамка так-то и скажить:
- Все кишки нам эти кылки порежуть! 
Так что ж стала делать: сейчас посушить этот хлеб на сухарики, потом потолчёть, просеить, кылки отсеются, тогда и едим.
 
А вскорости еще и эпидемия тифа началася, тифа-возвратника.
А вот что за возвратник. Заболеешь им и если не помрёшь сразу, то отпустить немного и опять… Вот и повезли гробы, а то и просто завернуть покойника в попону да и на кладбишше. Кто в силах - могилку выроить, а кто нет - в снег зароить да и ладно. Заболели и мы. Ляжим, бредим, мечемся, каждый своё лопочить! Помню, одумалася я так-то да слышу:
- Не цепляйтеся за меня! Отстаньте! - А это мамка кричить на всю хату: - Не довезу я всех, отцепитеся от меня, отцепитеся!
Ка-ак засмеялася я, как захохотала!.. И аж память отошла.
 
Но потом стали соседки к нам заходить, в хате протопють, поесть принесуть, вот и начали поправляться понемногу. А чем кормиться-то? И хранилася у нас еще редька под полом, вот мы и давай эту редьку... Достанем кой-как, начистим, нарежем и грызем, как мыши. А после болезни этой были как не в своем уме, мамка как задеревенела всеодно, а Динка... Она ж еще меньше меня была, так и вовси дурочкой стала, соображала плохо и все только есть просила. И вот тут-то и случилося самое страшное. Коля-то наш...
 
А было ему тогда десять лет. Он-то, когда выздоравливать начал и стал понемногу ходить, ушел к дяде на Масловку, а там его и накормили хлебом вволю, да еще теплым, только что выпеченным. Вот и случилося у него воспаление кишок. Лечить было некому, да мы никуда и не обрашшалися, сами после тифа еле-еле на ногах стояли, вот Коля наш и стал помирать. Помню, как закричить вдруг, как завизжить!.. Соскочила я к нему с печки, а он:
- Иди, пошла на печку скореича, думаешь, легко помирать-то? О-ох, как трудно помирать!
Потом застонал, застонал, судороги началися и память отошла. Помер… Ну, надо обмывать, а сил и нетути. Надели на него рубашечку чистенькую, штанишки, положили. Динка и я си-идим рядышком, а я еще и прилягу, головой к нему прижмуся. А когда приехал за ним дядя и привёз ведро кислой капусты с коврижкой хлеба, так что ж ты думаешь? Как накинулися мы на еду эту, как облапили!.. А дядя забрал нашего братца и увёз. Мы даже и не попрошшалися с ним, никто и не заплакал.
 
Прошло с неделю. Тепло стало, снег растаял, ручьи побежали. И была у нас еще картошка в поле с осени зарытая, мать всё-ё так-то скажить да скажить:
- Как-нибудь уж, дети, перебьемся зиму, зато весной посадим, а осенью с картошечкой будем.
Но тут уж такое подошло, что если мы картошку эту не выташшым из земли, то нас самих туда... Вот сосед и отрыл её нам, и привёз. Стали мы с Динкой поправляться от этой картошки, стали с печки слезать, ходить понемногу, и вот тут-то только и опомнилися: а Коля-то... Коля наш где?! Как же мы плакали, как убивалися! Да и мамка ночью раз ка-ак всхватилася:
- Ох... А где ж... А где ж Коля-то наш?
Мы и говорим:  
- Помер он, мам.
- Хм... Да я знаю, знаю.
Знаить она... Что ж, не знала, чтолича? Помню, сидить раз так-то у печки, копаить в ней угли да и говорить:
- А что по нём плакать-то, убиваться? Неслух стал, самоволь.
А это, когда мы все еще лежали и он выздоравливать стал, так она и попросить его так-то:
- Коль, водицы... сходи за водицей-то.
А он и не идёть, сил уишшо нетути. Вот она и неслухом его... А тут, видать, на неё как прозрение какое нашло и как начала она метаться! Плакать-то уж и говорить нечего, как она плакала, а то как начнеть биться!
- Господи! Помереть бы!
Но не помрешь, коль смерть не пришла. На кладбишше, на могилку к нему, хоть на могилочку-то его поглядеть! А сил идти и нетути. Пошла я. Солнышко уже хорошо пригревало, синички цвыркали, на проталинках возле хат травка показалася… Вот и кладбишше. Как огляделася!.. А кругом и гробы обнажилися не зарытые, и те, кто без гробов. Ходила, смотрела, и всё только искала могилку Коли нашего: вот тут-то должна быть, рядом с отцом. Ну, нашла, наконец, а на ней гроб чей-то торчить, свежим песочком прикрытый… И странное дело: не было во мне ни страха, ни жалости. Одеревенела, чтолича?.. А что ж ты думаешь? Видать, от голода и горя человек становится, как скотина, такое потом я не раз за собой замечала.