Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.

И решила к земле прибиваться

Осиротели мы тогда без коровки… И подошло такое, что надо было решать: чем бы таким заняться, чтоб детей вытянуть, выучить? Пойти работать туда, где хорошо платють и где украсть можно... в торговлю? Так знала, что трудно там честным оставаться, не захочешь сам воровать, так заставють, вот и угодишь в тюрьму. А я воровства этого боялася всю жизнь, как огня какого! Сенька-то еще до войны, когда заведуюшшым гаражом работал, мог покрышки десятками на сторону сплавлять, но как заикнется об этом, так я сразу:
- Ты мне и копейки ворованной в дом не приноси! Учти, если тебя посадють, так я и куска хлеба в тюрьму не передам, понимаешь ты это? Тружуся я, молочко продаю, сыты мы, обуты-одеты, вот и слава тебе, Господи!
А говорила так Сеньке потому, что и сама всю жизнь старалася жить честно. И даже в самые годы страшные.
 
Помню, как-то вскорости после войны накормила вас с утра, а вечером и нечем. Легли вы спать голодные, а ты никак не заснешь! Ляжишь и плачешь.
- Чего ты? - спрашиваю.
- Есть хочу...
- Галечка, доченька, потерпи! Засни как-нибудь.
Ну, заснула ты, наконец, а у меня и полезли в голову мысли: надо идти воровать, нет другого выхода! Волчица ж воруить, медведица тоже своим детям таскаить, почему бы и мне?    
Да это я днем ходила на речку белье полоскать, а сосед как раз ямку с картошкой открыл, и я как заглянула туда!.. аж сердце мое захолонуло. Вот и решила теперь: пойду, хоть ведро наберу. А как раз ночь была тё-ёмная... Взяла мешок, пошла. Дошла до горки и тут-то... как в голову меня кто толкнул: что ж я завтра ребятам своим скажу? Спросють утром: где ты, мам, картошки столько взяла? Ведь обязательно спросють! И что отвечу? Обменяла? А где ж ночью обменяешь-то? Догадаются, сообразять: давай-ка мы пойдем, мы молодые, если что, выскочим да уйдем, а тебя, если поймають, то там-то, в ямке этой и убьють… Обдул меня ветерок свежий, одумалася: о-ох, нет... разве ж это выход из положения? Ну украду я, ну поедять дети мои, покормются, а дальше что? Опять красть?.. До чего ж ты опустилася, Мария Тихоновна! Ведь сроду за тобой такого не водилося. И разуты-раздеты были, и голодные-холодные сидели, а что б крошки чужой!.. И в мыслях не заводилося, а теперь… Господи, да что Бог дасть. И вернулася. Перекрестилася, легла, а на утро... Платье у меня кружевное американское было…
А тогда ж Америка нам вешшы разные присылала…
Да нет, поношенные, конечно. Собирали их там, видать, да к нам пароходами и пересылали, а потом уж райкомы распределяли их кому что. В Карачеве-то мне, правда, ничего не досталося, это ж надо было ходить, просить, заявления писать, а как я пишу-то... неграмотная? Но от сестры привезла как-то цельный узел этих вешшей…
Ну да, тогда ж Андрей секретарём райкома в Жуковке был, Динке и досталося кой-что… и платье это черное кружевное. Всё-ё я потом берегла его на всякий случай: кто ж его знаить, таскаисся везде, стукнить кто по голове, помрёшь, так в чем положуть-то? И вот встала я тогда раненько, взяла это платье да и пошла к Таньке на Масловку, прихожу:
- Тань, - говорю, - совсем нечем детей кормить. Голодные легли, а встануть... что им дам? Дай ты мне ведро картошки, пожалуйста, возьми себе платье это.
- Марусь, - она-то, - у меня ж у самой...
- Да знаю я! Но есть у тебя все ж картошка, хватить и до новины, а у меня уже нонча есть нечего.
- Ладно, давай твое платье.
И полезла в погреб, достала ведро картошки. Принесла я ее домой, отварила прямо в шулупайках... разве ж ее тогда чистили? Накормила вас и еще осталося сколько-то. Почистила, потолкла, мучички туда чуть сыпанула, намесила оладушек, понесла на базар, а там их моментом и расхватали. На вырученные деньги купила картошки и опять… Оладушки и себе, и на базар. Так и прожили сколько-то, базар выручил.
Так что, не верю я, когда так-то слышу: выхода, мол, никакого не было, детей надо было кормить-обувать, вот и… Всё это от слабости человеческой. Выход всегда можно найти, что б совесть свою не потерять. Ведь обязательно придёть к нечестным расплата! Стануть силы уходить, и догонить их тот момент, когда начнёть он мучиться, когда лихо ему станить. И ни заесть, ни запить ему и деньгами ни засыпать ту подлость, что накопил. И не искупить ни-ичем, из души не вытравить.
 
И надумала пробовать на базере торговать. Но чем?.. А начала опять с оладушек. Пойду, куплю муки, картошки, напеку их... хоть раз вволю накормлю вас, а остальные продам. А раз попробовала еще и петушками заняться.
виии
           Мама с братом Виктором.
Да вот какими… Наплавил Витька из свинца формочек, купила я сахарку и вот сваришь сироп, подкрасишь его свёклой, зальешь в эти формочки, палочку туда воткнешь, что б держать-то за что было, застынить он, а тебе - и петушок красненький на палочке. Красивые получалися! Пойду с ними на базар, продам, да ещё и сахарку себе на чай останется. А как-то не получилися они, застыли плохо, и ты знаешь, ка-ак сели мы, так и пососали этих петушков за вечер. И никаких сил не было остановиться. Вот и незадача.
А чем еще занималися…
После петушков этих ломала-ломала голову и надумала: займусь-ка я одеялками. Еще мать всё-ё так-то говорила: «Учись одеялки шить. Сошьешь, а тебе за работу и принесуть. Конечно, богатства с них не наживешь, но сыта всегда будешь».
И начала... Конечно, трудно было, помочь-то некому! Тебя так-то дождуся из школы:
- Доченька, помоги! Постегай со мной, а то к базару не управляюся.
Сядешь... а потом гляну так-то, а ты уткнешься в одеялку эту носом и спишь. Но выстегаю все ж, продам... На хлеб хватало! А потом стали забирать с этими одеялками.
Ну да, и этого нельзя было делать по ихнему. И сколько раз, бывало, схватють, приведуть в милицию и сразу:
- Где сатин взяла, где вату достала?
- Да на базаре купила! Я-то продаю, вот и мне продали.
- Может, тот человек украл!
- Ну и ловите его, я-то тут при чем?
Мучають-мучають, терзають-терзають!.. Хоть возьми да вешайся. А один инспектор даже так привязался, что на дом стал ходить и проверять. Что делать?.. Так, бывало, под полом устроюся шить. Но крепко ж темно! На потолок... И стегаешь там одеялку эту, иглой-то колешь сатин, а она идёть через него и посвистываить. Ну кто ж его услышить, свист-то этот? А тебе и кажется, что как раз сейчас придёть этот проверяюшшый и услышить.
 
Как-то выборы были, а у нас в доме ну совсем есть нечего. Состегала одеялку, побежала с ней на базар, еще и не развернула ее даже, а меня и схватил один... Рыжий такой, противный милиционер был! Схватил, и в милицию, а там - другой сидить:
- Что, Сафонова, опять тебя привели?
Как стало мне обидно, как разрыдалася!.. А тот, что за столом, и спрашиваить:
- И что ты так рыдаешь? Нет ли у тебя запрещенного чего?
- Есть! - кричу. - Листовки у меня спрятаны!
И что ж ты думаешь? Как стали раздевать!.. А у меня-то одёжи теплой не было, так натяну летник, а под него еще каких-нибудь тряпок. И этот рыжий как начал их расстёгивать! Плачу, рыдаю:
- Вы с женами под ручку голосовать идёте, а меня, вдову с детьми голодными и защитить даже некому!
Но что поделаешь? С властью не поспоришь. Так-то и сбылися материнские слова: «Сошьешь одеяльце, а тебе и принесуть за работу. Богата не будешь, так хоть сыта». А теперь, значить, и этот кусок хлеба изо рта вырывають.
 
А потом и хуже стало. Ну так оголтело гонять стали, так оголтело, что ни под полом не спрячешься, ни на потолке не усидишь. Вот и подумала: сколько ни будить это продолжаться, а десятку мне определенно влупють, один милиционер так прямо и сказал:
- Это тебя мы пока милуем, а по закону таких, как ты, судить надо. И вот если осудят тебя... А теперь ниже десятки не дают, то отсидишь ты своё, приедешь к своим ученым сыновьям в Москву жить, а тебя к ним и не пропишут. Ты же судимая!
- Да я в Москве и не собираюся жить! - говорю. - Только б детей вытянуть-выучить.
- Тогда патент бери.
- Да иди ты… Какой патент? Если что и выручаю, так хватаить только на новую одеялку да детям на хлеб.
- Понимаю я... Но тебе больше нельзя так.
 
Что делать?.. Грузчиком идти работать? Так сила уже не та. Уборщицей, на сто рублей? Так столько ж буханка хлеба на базаре стоила. Идти просить помощи у государства? Нет, не так воспитали нас. Уж на что лихо было… и голод, и холод терпели, а все не сдавалися. Это, видать, надо иметь натуру другую, чтоб идти да просить, а мне, бывало, как скажуть в учреждении слово обидное, так слезы и навернулися. А-а, подачки эти! Что, проживешь на них, чтолича? Это - не выход в жизни, надо искать что попрочней.
Что попрочней?  
Да решила к земле прибиватья, только к ней снова и прирастать. Всё предки мои на ней жили-трудилися, вот и я... Вернусь-ка к ней, родимой, опыт крестьянский у меня есть, на бахше работала, да и с матерью на огороде толклася, земля у меня есть, хоть и восемь соток, а свои… А еще как-то с Витькой и новину у речки вскопали, посеяли просо, так сколько уродило! Пудов шесть, должно. А на другой год насажали там кукурузы, зимой кашу из нее варила. Как ты думаешь, поддержка? На земельке… это тебе не на голой кочке, как-то прочней жизнь на ней получается.
 
И начала с парников. Сколотил мне Витька три рамы, да еще оконные зимние пришлося выдрать, хоть и холодновато еще было... А их мне как-то Сергей Кадикин сделал. Встретилися мы с ним раз случайно, обрадовался он, много расспрашивал обо всем, а потом и говорить:
- Я нонча в городском саду сцену достраивал, артисты приедут. Приходи-ка на концерт.
А я ему:
- Сергей, у меня ж и платья-то подходящего нету.
- Ну что ж, приходи в этом.
- Стыдно. Люди ведь разодетыми придуть. - И еще сказала тогда: - Ты же знаешь, между нами моря.
- Нет, Мария, - улыбнулся грустно так! - Уродуем мы жизнь свою сами, а потом и расплачиваемся за это.
Вот так-то и поговорили с ним тогда... Ну, а потом и спрашиваить:
- Как хата твоя, теплая зимой?
- Ужасно холодная, Сергей, ни-икак в морозы не натопишь!
А он и говорить:
- Это потому, что рамы у тебя одни, надо вторые вставлять. И я тебе их сделаю, вот только приду, обмеряю…
И приходить раз в костюмчике, в сапожках, в белой рубахе... Хоть и лет сколько прошло, а красивый, как и был.  Ну, обмерил окна, да и присел записать у стола. А там как раз чернила с краю были прилеплены. И опрокинься пузырёк этот! И пролейся чернила, и залей ему костюм! Я как глянула, так и обмерла прямо.  А он:
- Ничего, не волнуйся…
Да как же не волноваться-то? Ну ты подумай только, весь бок ему эти чернила залили!
- Что ж теперь делать? - бегаю возле него.
А он только смеётся:
- Успокойся ты, не огорчайся! Что костюм… Костюм - дело наживное.
Веселый был. А помер раньше меня... от рака. В последний раз встретила его как-то, а он бле-едный, осунувшийся стоить.
-  Да что с тобой, Сергей? - спрашиваю.
- Занездоровилося мне что-то. И на работу еле хожу.
Посмотрела на него… И молоньёй пронеслося в голове-то, как сосватали меня тогда за Сеньку, а Сергей и узнал об этом, но не прибежал, не увёл к себе, как проплакала тогда всю ночь, как утром подошла к окну, посмотрела что он на крыльце своем стоить, ждёть... И опять, как ножом по сердцу: ну чего ж не прибежал тогда, не схватил, не увёл!.. Ну, вот, встретила тогда его уже больного, а спустя сколько-то окликаить меня на улице Настя, сестра его двоюродная, да и говорить:
- Марусь, ты знаешь... Сергей помер.
Сердце мое так и оборвалося:
- Ну, что ж... Царство ему небесное, - только и сказала.
А она и начала:
- Очень хотел перед смертью тебя повидать, но сестра побоялася: жена-то как примить?
А напрасно. Поговорили бы мы с ним в последний раз... На том-то всё и кончилося.
 
А тогда сделал он мне вторые рамы, привез, сам их и подогнал. Напоила его чаем... как раз Витька из деревни медку привез, наговорилися мы с ним вволю, набеседовалися, и так на душе у меня потом радостно было!.. А теперя, значить, и выдрали его рамы. А шуточное ли это дело на такое решиться? Ведь погнить на парниках могли.
Говоришь, и до сих пор живы-здоровы?
Да нет, не очень-то и здоровы. Только тронь и не соберешь. Вот тогда-то, на парниках этих, я и подорвала свои рамы. Ну-ка, всю весну пролежать и под снегом, и под дождем!
Говоришь, Петр первый колокола снимал, когда лихо было?
Снима-ал... Только у Петра колоколов этих по Руси вон сколько было, чего ж не снимать? А у меня рамы эти одни. Но что было делать. Выдрали их и посеяли под них помидор для рассады.
 
Потом начала и литературу почитывать по этому делу, - то Витька из библиотеки принесёть, то сама куплю. Стала и в сортах разбираться, посею семь-восемь, а потом и выберу какой подходяшшый.
Да, неплохо рассаду эту покупали. Но тогда помидоры только городские сажали. Когда я на бахше-то работала… идешь, бывало, мимо них, поднимешь так-то ветку, а они ви-исять на ней красные, красивые! Но боже упаси, мы и в рот их не брали! Если только на какую девку рассердимся и, чтобы попугать, поймаем, намажем губы этими помидорами, а она потом плюётся-плюётся!.. Во какими противными кзалися. А раскушали их только на Украине, когда продавать туда одежонку нашу ездили. Помню, купили как-то на базаре яиц вареных, помидоров этих, соленых только, вот и распробовали. Ох, и до чего ж вкусными показалися!
 
А когда начинали сеять их, деревенские еще не привыкли к ним, и если брали рассаду, то всё только для пробы, по десяточку, а городские уже раскушали и помногу сажали. Но только красные, к розовым до-олго мне их приучать пришлося.  Они ж крупные жвырастали, каждый, нябось, по полкило. И вот вырашшу их, принесу на базар, разложу, а они лежать так-то кра-асивые, здоровеннные. Подойдуть покупатели, стоять, дивюцца на них, а брать - не бяруть. Мелкие покупають килограммами, а эти... Ну, а когда распробовали, так сотнями стали брать рассаду эту.
 
Потом и капусту сажать мы начали, но в Карачеве ее плохо брали, овошшы-то у всех свои. И тогда стали с Витькой в Брянск возить, мешка четыре набьем и-и туда. Но автобусы еще не ходили, так мы на попутках добиралися. И сколько раз, бывало, голосуешь-голосуешь, сядешь, наконец, а она проедить сколько-то, а потом или сворачиваить куда, или сломается. На другую... Пока до Брянска дотянешь, так и духу твоего не станить. Ну, а когда автобусы пошли, то стала я и одна возить, чего ж двоим мотаться? Привезешь эту капусту, дашь рубль какому-нибудь дядьке, он и перенесёть мешки на базар. Или сама... заметишь знакомую из Карачева, попросишь, присмотри, мол, а потом и перетаскаешь по мешку.
А продавали ее ранней весной, а в ту пору - или дождь со снегом, или холод. Другой раз начнешь из мешка на прилавок выкладывать, а она и примерзла. Что делать? Да засунешь кочан за пазуху, отойдёть чуть - выставишь. И хорошо, если покупають, а то стоишь-стоишь с этой капустой... Но уж как продашь, да еще в автобусе место захватишь, когда домой едешь и везешь вам что-нибудь поесть!.. Во когда радость, во, когда счастье! Сидишь и только мечтаешь.
Ну да, трудное это дело – огородничество, вот и с капустой столько возни было! Бывало, как морозы сильные пройдуть, поднимаешь ее из подвала, обрезаешь гниль, под опилки прячешь, сверху слой снега насыпаешь, а как в Брянск ехать, отрываешь ее, обчишшаешь и - в мешок. Так с февраля с ней и возишься.
Да, конечно, и с другими ранними овошшами не легче. В заморозки укрывать надо было, в засуху поливать, а если дожди затяжные начнутся того и гляди: не загнили б! Да и когда вырастишь, понесёшь на базар… Вроде бы и покупають, а всё-ё косо смотрють.
А потому…
Хрущев-то тогда всё-ё на частников нажимал! Ни коров чтоб не держали, ни свиней, да еще и газета вышла, где он частников и огородников клеймил. А раз Хрущев, то и люди. Поехала я как-то с капустой этой, взяла весы, разложила ее, а тут и подходить мужик, камсой* торговать собирается и сейчас:
- А-а, частница! Частников гнать отсюда надо!
И как начал все раскидывать! Кочаны мои покатилися, весы столкнул, гирьки разлетелися. Стою я, гляжу... Заплакала аж: что теперича делать-то? Тут и бабы на него закричали: сукин сын, мол, такой-рассякой! И вдруг подходють двое:
- Что такое? - спрашивають.
- Да вот, - говорю, - подъехал, смахнул весы мои, товар весь разбросал...
А мужик этот начинаить объяснять им: товарищ Хрущев, мол, сказал, что всех частников... Но они - к нему:
- Ну-ка, подбери... Подбери! - Хоро-ошие такие мужчины оказалися! - Ишь какой! Порядок приехал наводить.
И собрал тот всё. И весы мои поставил на место, и капусту… Во, видишь, что агитация делаить? От нее-то, от агитации этой, народ потом и смотрел косо на огородников.  И без них, вроде, не обойтися, а ушшыпнуть обязательно надо. И как что: а-а, дерёте, мол, деньги за траву разную! А сами чего эту траву не вырастите, трудно? Конечно! Брехать… оно всегда легче.
 
*Камса – солёная килька.   

Повесть «Ведьма из Карачева» в электронном или печатном виде можно приобрести на сайте https://ridero.ru/books/vedma_iz_karacheva/