Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.
Главная \ ПРОЗА \ И только потом прости. Мемуары. 1992-й

И только потом прости

Скачать сборник моих рассказов или приобрести книгу на заказ можно в магазинах издательства Ридеро по ссылке https://ridero.ru/books/rasskazy_miniatyury/

 
Записи из дневника 1991 года:
31 декабря.
«И всё же за полтора месяца до встречи Нового года удалось кое-чего поднатаскать и теперь даже перед голодной Россией неудобно. Вчера-то захожу в магазин, а на прилавках - ни-хре-на! Совсем пусто, только - для смеха что ли? - на одном лежат пачки сухой горчицы, еще какие-то приправы да мороженое фруктовое, - на десерт что ли? И стало страшно: а что же будет с первого января, когда «отпустят цены»? Не сожрут ли «отпущенные» и мороженую мойву?»
1 января.
«И вот иду в магазин… Ба-а, даже колбаса появилась, но цены!.. От радости что ль взбесились, отпущенные-то? Как раньше в газетах писали: «с таким же периодом прошлого года...» творог подскочил… («кость на кость, кость долой…») в тридцать три раза, сыр колбасный - в двадцать шесть, сырки плавленые (любимая закуска «на троих») - в двадцать… придется теперь тройкам закусывать рукавами курток. Продавщица шутит: «И цены теперь свободные, и покупатели. Подошел, посмотрел и-и свободен!».
Через два месяца:
«После того, как взбесились цены, в троллейбусах и поездах было, как на митингах!
А сейчас – тихо. Так, только иногда кто-либо начнет поругивать правительство, но лениво, «не в голос» и, наверное, потому, что в магазинах все можно купить! Да, дорого, баснословно всё дорого, но есть же, есть! Даже рыбка красная приплыла, баночки импортные с пивом запестрели, конфетки-батончики заулыбались... А тряпок сколько! Выбирай, что хошь!»
 
И вот тогда, при непривычном для нас изобилии продуктов и товаров, моим детям захотелось подзаработать. Дочка тогда работала корреспондентом в газете и получала очень мало, так как по сравнению с «рупором партии «Рабочим» её демократической и только что созданной газете в субсидии местной коммунистической властью было отказано, а сын был студентом и, естественно, при таких копеечных «зарплатах» им, на вдруг открывшееся изобилие, можно было только поглядывать. Вот и решили попробовать съездить в Киев на толчок с появившимися у нас мягкими итальянскими сапожками «Симодами». Съездили. Получилось. Поехали еще...
И снова запись из дневника:   
«Ну, как мне к этому относиться? Раньше такое было «уголовно наказуемо». Помню, как маму сколько раз забирали в милицию за то, что шила одеялки и продавала на базаре, чтобы нам хлеба купить, а теперь перепродажей занимаются многие, - разрешили для выживания. Кстати, на этот раз Платон уже не ворчал на детей, а даже помогал им покупать «Симоды», но рисуя потом страшные картины: может, продавщица договорилась с бандитами, что, мол, сейчас приедут ребята с деньгами… может, вы только подойдёте к магазину, а на вас и… Дети на эти его страхи лишь усмехались, но он все же поехал, чтобы хоть издали понаблюдать, когда они будут загружать «товар» в такси. Потом мои коробейники сидели весь вечер, окруженные сапогами и спорили, обсуждая: когда и куда ехать? 
И опять была у меня бессонная ночь… Господи, и что только в голову не лезет, когда лежишь и ждешь их возвращения! Как только не изощряется фантазия: еще в вагоне ограбили и вытолкнули из мчащегося поезда… «кинули» при обмене валют… все деньги в драке отобрали и сейчас лежат мои дети где-то там, в сыром и холодном кювете… Причем, картины-то эти настолько зримы, что от ужаса сжимаюсь калачиком и гоню, замазываю, затушевываю их, как могу. Что за пытка?»
А когда собрались ехать и в третий раз… 
 
1992-й
Незадолго до Нового года дочкин поклонник помог купить ей аж тридцать пар «Симодов», но сын не смог с ней поехать, и пришлось собираться мне... да и узнать хотелось: через что проходят дети? Дорогой дочка всё успокаивала: не бойся, мол, не волнуйся! А у меня и впрямь томилась, ныла душа и относительно успокоилась лишь там, на верхотуре Киевского стадиона, когда начали продавать сапожки. Но вначале их не покупали и не покупали, а тут еще стали мерзнуть руки, ноги, но к одиннадцати народ повалил, и мы сразу продали три пары, а потом толпа так стала нас крутить, что даже жарко стало. И тут подошел парнишка симпатичный:
- Надо платить... – и при-истально посмотрел в глаза.
- Сколько? - сразу сообразила дочка.
Окинул нашу сумку взглядом:
- Двести.
- Может, и с меня еще потребуете? - не стерпела я.
- Да, и с вас, – взглянул на свитер, который связала и вот… - А с вас сто.
Но мы сразу не сдались:
- У нас еще нет денег, ничего не продали, соврала я. - Может, позже?
Хорошо, он подойдет позже... И подошел, паршивец!  Но мы решили идти напропалую:
- Так мы уже отдали! - Галя состроила удивленное лицо. - Второй раз, что ли, платить?
- Как отдали? - удивился.
- А вот так... Подошел какой-то Юра и взял, - сообразила и я. -  Молодой человек, вы хотя бы договаривались меж собой, нельзя же так?
И он поверил... а, может, и не поверил, но только в третий раз не подошел.
 
Не сказать, что наш товар шел нарасхват, но часам к двум купили семнадцать пар, а потом - как заклинило, - за полтора часа ни одной не продали! Что делать? А базар уже так поредел, что по сути, одни продавцы и остались. Да и холодно стало, ветер навязался, есть захотелось… Прошлись по кругу, спустились на трибуны, присели, достали термос, - благо-то какое! - разложили яички, нарезали батон. Да фик с ними, с этими оставшимися «Симодами», дома продадим. А потом...
 
Потом всё как-то закружилось, завертелось стремительно. Отдохнув, спустились вниз, туда, к воротам стадиона, - там еще толпился народ, - прошлись меж торгующих.
- Давай попробуем остальные продать, - предложила.
- Да ладно... Пусть остаются, - устало засопротивлялась дочка. 
- Ну, чего ты? Попробуем...
И попробовали... И как-то сразу окружили нас, расхватали оставшиеся сапоги и уже в сумерках повесила мне Галя на пуговицу бумажку «Меняем купоны» и пошли с ней туда, к воротам... Да, а когда она считала эти купоны, то отошли мы с ней к ступеням стадиона, где недалеко стояли две легковые машины, и одна из них была уже заведена, но не уезжала… Так вот, дочка считала и считала, я стояла рядом и все поглядывала на ту дымящую машину, но потом она немного отъехала, остановилась, и шофер стал тоже поглядывать… на нас, а рядом с ним кто-то сидел в коричневой куртке, спиной к стеклу… широ-окой такой спиной, и у меня еще мелькнуло: а что если они за нами следят? Ну вот… Сосчитала дочка купоны, с запиской на пуговице пошли мы к воротам, чтобы обменять их на рубли, и тут подошли двое:
- Сколько менять будете? - спросил парень в черном пальто. -  Двадцать сможете?
- Сможем и больше, - тихо ответила Галя.
- Больше? - удивился другой, в коричневой куртке. - Ну, тогда давайте отойдем в сторону.
И мы отошли к какому-то прилавку, дочка начала отсчитывать купоны тому, кто в куртке, а тот, в черном пальто, стал заговаривать со мной, и я еще подумала: ничего, вполне интеллигентные ребята. И вот тут-то подскочили к нам еще двое… и оба высокие, здоровые!
- Вы что тут делаете? - сунулись к Гале. - Запрещено менять на улице.
Сейчас-то вспоминаю: а ведь наши менялы ничего им не ответили, а вот я выпалила:
- Мы и не меняем. - Господи, как и сообразила-то? - Мы долг отдаем.
И отскочили мы от тех верзил за ворота стадиона, и остановились, и дочка с тем, что в коричневой куртке, опять начали считать, но тут снова настигли те, что уже подходили:
- Нельзя. Запрещено.
Как-то оказались мы еще дальше от стадиона, возле кирпичного строеньица с колоннами, и дочка снова начала пересчитывать, а я… а мне тот, в черном, сунул в руки пакетик с деньгами:
- Да, надо мужество иметь, чтобы вот так, на ветру, весь день торговать.
- А что ж вы думаете? - доверилась ему сразу: - Конечно!  
Спросил он откуда мы, что продавали, и я все бы ему рассказала, если б Галя не шепнула: помолчи, мол, считать мешаешь. И я замолчала, дав знак и тому, что сочувствовал: тише, мол, не будем мешать. И стояла рядом с дочкой, и держала в руке мешочек... Ну, что б пересчитать деньги? Нет, полностью доверилась им, этим двоим… да, наверное, и не смогла бы рассмотреть купюры, если б и попыталась считать, - ведь было почти темно.
 
Вот интересно, никак не вспомню момента, когда Галя взяла этот пакет у меня! Не вспомню и того, как отходили от нас менялы, - наверное, потому, что снова подскочили те двое, стали пугать, - и только отчетливо помню, как дочка вдруг остановилась с пакетом в руке и тихо сказала:
- Мам, нас кинули... - и губы у нее задрожали.
- На сколько?
- На тридцать пять тысяч. - Ее растерянные глаза и: - Куда ж они скрылись?
Да, они все слышали, эти верзилы, которые пугали! Ведь еще топтались рядом, и только когда я потянула Галю за рукав - пошли, мол, пошли от них! - то сразу исчезли.
 
И опять совсем размыто помню, как дошли мы до метро, как спустились, ехали, как кто-то сунул нам в руки листки с религиозными текстами... но хорошо помню, что страшно было за дочку, потому что она всё молчала, - словно застыла. А потом вышли мы из метро к вокзалу... и было уже совсем темно… и Галя вынула оставшиеся купоны:
- Надо обменять...
Я же потянула её за руку: не надо, мол! А она заупрямилась с каким-то отчаянием, со слезами на щеках и подошла к высокому мужчине с бородкой, что-то спросила... потом отошла с ним к освещенному окошку, стала отсчитывать купоны, он – рубли... и тут меня кто-то слегка толкнул в плечо. Оглянулась. Милиционер! Плечом начала слегка оттеснять его в сторону от окошка, а он гро-омко заорал:
- Вы что меня толкаете, женщина!
- Это вы меня толкаете! - выкрикнула почему-то и я.
Но он все же быстро ступил к окну и сунул голову через плечо бородатого мужчины:
- Чем вы тут занимаетесь? - опять закричал. 
Дочка выпрямилась, вымученно застыла….  обернулся к нему мужчина:
- А вам какое дело?
- Я имею право против таких, как вы, - и милиционер взялся за дубинку - применять вот это!
- Может, еще и автомат? – шагнул мужчина в сторону.
- Да, и автомат! – выкрикнул тот.
А дочка всё так же стояла и только смотрела на них. Я тронула ее за руку:
- Галь, пошли...
И она вроде бы не услышала меня, но потом мы почти побежали в вокзал, - спрятаться б, затеряться среди людей и от этого милиционера, и от всего того, что случилось!.. Но вдруг она метнулась к какому-то парню.
- Что ты? - догнала ее.
- Билеты надо…
- Господи, какие еще билеты? – запричитала. - Милиционер сейчас...
А она уже держала билеты в руке:
- Как раз два, как раз купейные, - и отвернулась к стене, полезла за пазуху, достала деньги, чтобы отдать перекупщику.
И снова почти побежали по вокзалу, в темном уголке нашли свободные места, сели. И вот тут-то я затараторила дочке на ухо: да хрен с ними, с деньгами этими!.. да слава Богу, что живыми остались!.. ведь эти бандиты все равно нас не отпустили б, узнав, что у нас такие деньги… это они были, они, что в машине сидели. И сыпала это для того, чтобы как-то заговорить ее, чтоб забросать словами, чтоб ушла она от отчаяния.
Ну, а вскоре отправлялся наш поезд.
 
На свой вокзал приехали в половине третьего ночи, с поезда с нами сошел мужик и мне снова стало жутковато и от безлюдного тёмного вокзала, и от этого мужика, который всё не уходил и сидел неподалеку от нас, а потом и от безлюдных улиц, по которым надо было идти искать такси.
- Давай до утра на вокзале останемся, - тихо уговаривала дочку.
Но она не захотела. И тогда пошли мы все же по этим чуть освещенным улицам, припорошенным снегом, и я все оглядывалась и оглядывалась: не идет следом тот мужик, что сошел с нами?.. а дочка твердила, как заклинание:
 - Здесь я ничего не боюсь. Здесь нас никто не тронет.
И предлагала идти пешком до самого дома, если не найдем такси. Но все же оно замелькало. Остановили, сели. В нем было тепло и уютно и рядом с шофером сидела молчаливая девушка… словно манекен.
 
Больше месяца прошло, как… а я все не могу, ни-икак не могу!.. простить тем, интеллигентным с виду, что так зло нас «кинули». Раньше засыпала с молитвой, в которой были такие слова: «Господи, прости всех грешных!», а теперь прибавляю: «Господи! Пошли ты обидчикам нашим вот такую кару: пусть живут и терзаются, сознавая своё падение, - грех! – и пусть покаются! Господи, накажи их вот так, и только потом прости».