Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.
Главная \ ПРОЗА \ ВЕДЬМА ИЗ КАРАЧЕВА. Невыдуманная повесть. \ Как же он верил советской власти!

Как же он верил советской власти!

Расскажу, расскажу и о Динке с Андреем.
В часть нашу воинскую можно было входить или выходить только по пропускам, и вот раз Сенька прибегаить и говорить:
- Андрей с Динкой на вокзале, надо пропуска брать, за ними ехать.
Побежала я за этими пропусками, а мне их и не дають…Знають уже, что Андрей из Сибири удрал.
Почему удрал?
Да он тогда первым секретарём в Называевке работал, и когда Молотов туда из ЦК приехал, то собрал срочное совещание и говорить: почему, мол, задания не выполняете что вам назначили? А там как раз жатва началася.
- Зерно, - отвечають, - мокрое. Дожди.
Один даже это зерно в мешочке принес: поглядите, мол, какое... Ха-ха-ха! - Молотов-то, и как начал над ним насмехаться! Через некоторое время смотрють, а того и нету в зале. Стал потом сам Молотов доклад делать, а после перерыва еще нескольких человек нет! Тогда товарищ Андрея и говорить:
- Андрей, надо удирать. И нас арестуют.
Вот и не выдержали, да подхватилися прямо с совещания этого и - на машину. Всё там Динка бросила: корову, поросеночка, обстановку и теперь вот к нам они приехали с дочкой на руках.
 
Ну, приехать-то приехали, а пропуска на них и не дають. Что делать? Я - к начальнику: так, мол, и так, а он:
- Ну не можем мы...
- Да вы что! - кричу. - Да я за этого человека, как за ребенка своего ручаюсь! Не дадите пропусков, сейчас же соберемся и уедем.
Но все ж выписал. И вот, как пришел Андрей к нам, как сел, так цельный месяц никуда и не вышел из комнаты.
А как ты думаешь? Конечно, боялся, что арестують. Да и крепко ж ему обидно было, душа его разрывалася: как же он верил советской власти, что всё правильно она делаить, а тут аресты эти, расстрелы. Но все ж потом поехали они с Динкой на его родину в Давыдовку, что недалеко от Орла, там-то он и отсиделся у своей матери. Картошка у нее была своя, молочко, деньжонки водилися, да и я кое-что посылала. Зиму он там просидел, а на весну ему и присылають письмо: приезжай, мол, назад, возвратим тебе партбилет и снова примешь место секретаря. Подхватился он да опять ко мне: что, мол, делать, это ловушка? Рассказала я начальнику Сенькиному, а он:
- Зачем им ловушку устраивать? Если б хотели арестовать, то и тут бы взяли.
И поехал он.
 
Правда, встретили его там хорошо…
Ну да, там ведь работать некому стало. Он же прямо забесился тогда этот Молотов-то! Как вредитель какой... Самая уборка хлеба, самая заготовка кормов, а он взял и посхватал всех секретарей, колхозников, видать, и некому стало подхлестывать, остался хлеб на полях. И такой голод начался!
- Как я поглядел на всё это!.. - Андрей потом рассказывал: -  И решил: сами сделали это преступление, сами пусть и расхлебывают.
Да развернулся и назад, в Карачев, а его здесь предриком назначили, квартиру дали.
 
После этого он образумился, всё с него, как рукой сняло! Он же до этого, что слепой был, без всяких колебаний верил партии. За это и мамка моя его не любила, бывало, приедуть они к нам в гости, а она и начнёть:
- Ох, Манечка, и когда ж они уедуть! Терпеть не могу коммуниста этого.
Да и мне с ним иногда лихо было. Раз посмотрели мы картину про Чапаева, идем домой, а я возьми так-то да скажи:
- Глупо, конечно, темнота всё это наша. И чего было Чапаеву не отступить, коль возможность появилася людей спасти? Надо было и отступить, зачем жизни человеческие губить, головы-то людские под пули подставлять?
А он как взбеленился:
- Ну что ты понимаешь! Да если б мы не подставляли голов, то и революции б не было!
- Ну, - говорю - все-таки голова человеческая есть голова, не кадушка какая-нибудь, надо было выход искать, что б сохранить.
Вот так с ним немножко и поспорили, а он как надулся! И уезжать. Я - к нему: Андрей, да Андрей... то, другое. У нас-то как было заведено? Мало ли о чём ни поспорили, но ты оставайся при своем мнении, я при своем. А по его понятию: чтоб все думали только так, как партия думаить! Дай ты ему сейчас в руки оружию, так и перестрелял бы пол России.    
- Не наш дух у тебя! - все так-то, бывало скажить.
Сила была, энергия, а глупости - по завязку… Он с Сенькой потому и дружил, что тот ему ни-и слова не перечил. Бывало, усядутся за столом, выпьют, Сенька сразу на гитаре бренчать, Андрей - на балалайке, потом и наговориться никак не могуть, а Сенька все: да-да, да-да. А с женами своими не ладил…
А потому не ладил, что перечили ему. Динка-то, когда в комсомол записалася и встретила его… А в то время в комсомол всё красивых брали, да ещё что б на гармошке играл, вот тогда девки и будуть бегать в комсомол этот. И Андрей такой красивый был! Высокий, стройный, волосы кучерявые, а глаза!.. Тёмные, жгучие. Даже как-то страшно становилося от красоты такой. Динка как увидела его, так сразу и влюбилася. А у него уже жена была, двое детей и жена из бывших: красивая, образованная, гимназию окончила, а вот за него, за деревенского, и вышла. Ну как же можно было пройти мимо красоты такой? А как вышла, так и начала:
- Тебе, Андрей, подучиться бы надо. Ведь эти продвижения твои все временные, придет пора, когда всюду грамотные потребуются. А ты парень умный, энергичный, если будешь учиться, далеко пойдешь. – Сама-то учительницей была. - Я тебя подготовлю, только берись.
А он же самоуверенный был, думал, что силой только всё и сделаешь. И вот сначала терпел, терпел ее советы, а потом и взорвался:
- Ах, так значит, ты только учёных любишь!
И пошло у них... Так и разошлися в разные стороны. А чтоб послушать? Все равно потом пришлося учиться, и даже до секретаря райкома дорос...
Ну, конечно, не только из-за грамоты, а, видно, смог и сталинского духу набраться. Ну а те, кто не набралися, ясное дело, что потом с ними стало.
 
Да помню кой-кого… Гаврюшку Бурюкина, Сережку Лысикова, Пашку Подколёсина. Одних порасстреляли, других посослали, а кто живой остался, так ни к чему и не пришел. Во, Сережка Лысиков. Хороший парень был, тихий, умный. Когда коллективизация-то началася* так всё-ё агитировать его посылали, а тогда в глухих деревнях и убивать стали агитаторов этих. Рассказывал как-то: пришли в одну деревню, начали собирать людей, и посошлися одни бабы, а мужиков - никого!
Да потому одни бабы, что мужики хитрить тогда уже стали и не приходить на эти собрания. Ну, начни мужик перечить? Его ж и загрести могли, а бабу... Попробуй забрать бабу, когда за её подол пятеро сопливых держуцца!
Да-а... Так вот начал этот Сережка агитировать за колхозы, а бабы как стали кричать, как пошли на него! Смотрить, а у них цельные фартуки чем-то набиты. И вот ка-ак замахали руками, как стали его песком сечь! Он - шутить с ними, он - что... А они совсем осатанели, засекли прямо! И как он оттудова выбрался, уже и не помнил, только потом рассказывал:
- То-то ж я плакал, то-то ж плакал!
- Чаво ж ты плакал? - спрашиваю.
- От обиды. Мы ж им хорошую жизнь хотели устроить, а они...
Верили тогдашние коммунисты, что они добро людям нясуть. Помню, женился потом этот Лысиков на Любе Зюгановой. Смирная баба попалася, ничего от него не требовала, жили бедно, всё-ё по квартиркам перебивалися. А работал он уже тогда по общественной линии, в комсомол ударился. Ну, теперича, встретился он мне через несколько лет, когда мы уже в Брянске жили, и всё-ё на судьбу свою обижался: ка-ак, мол, хотели мы справедливость установить, как боролися за неё! Вот и повел на собраниях свою политику справедливую, когда раскулачивание началось: что ж вы это, мол, только делаете, зачем деревню разоряете? А его и упекли на пять лет. Правда, отбыл он срок, вернулся, но уже больной был, тут-то вскорости и помер.
 
И вообще, у прежних коммунистов судьба пло-охая была, - дюже честными были. Они ж в галстуках даже не ходили, а всё как попрошше. Бывало, коммунист с женой под ручку и по улице не пройдёть.
А потому… Как же он должен лучше других-то жить?.. Вот поэтому и авторитетом пользовалися, уважали их люди сначала: «Да как же! - так-то скажуть, - он же коммунист!»
Ну да, тогда всё говорили не партийный, а коммунист, а раз коммунист, то и вести себя должен по-другому, а то упаси Бог скажуть: во, коммунист, а живёть хорошо. Хапаить, значить. Кулаков кулачить, а себе и берёть. И учреждения, где они сидели, были бедно обставлены. Это потом все изменилося, когда другая политика началася. Андрей приехал раз из Москвы со съезда... не то со слёта, и сразу начал у себя в кабинете перетрубацию наводить:
- Товарищ Сталин сказал, что нечего нам прибеднячиваться, надо кабинет и обставить, и коврами устелить. 
Появилися господа новые! А еще, мол, товарищ Сталин сказал, что надо врать, врать для пользы государства полезно…
Ну, можить, и не самым открытым манером все это сказал, но смысл был такой. Вот с тех пор и пошло: те, кто не принял этого, свою карьеру и закончили. Всё, бывало, про таких-то в газетах турчали: не тем духом дышить, не тем! И ведь не говорить, а только дышить. Ну, а когда террор начался, то кто продолжал гнуть свою справедливую политику посажали, порасстреляли, а у остальных началися разочарования и весь их огонь прогорел, как солома. Вспыхнула... и ни жару тебе, ни золы не осталося.
 
А Андрей уцелел. И потому уцелел, что был сталинской закваски, только дюже честный. Помню, когда переехали они в Жуковку…
А уже после войны это было, в сорок шестом. Ну, да, как раз тогда-то и стал он первым секретарем в этой Жуковке. Так вот Динка всё-ё пилила его: ну давай, мол, домик какой-нибудь построим, место тут хорошее, лес кругом, воздух чистый.
«Что ты! - он-то. - Стану я строиться! Как же на меня вдовы смотреть будут?!»
 
Помню, и занездоровилося ему уже, а он всё-ё работал, всё ему подлечиться некогда было, а когда, наконец, пошел к врачу, тот ему и брякнул: у Вас, мол, чахотка скоротечная. Андрей где стоял!.. там и сел. И не встанить никак. Потом повела его Динка домой, а навстречу им - подвода с водой.  Андрей так-то толк Динку в бок:
- Во, смотри... - шепчить: - Там, в бочке с водою, лёгкие мои, я вижу их...
И сразу что зря говорить начал. Во-о как горячо принял.
 
А потом даже застрелиться хотел, да собрался как-то ввечеру и ушел из дому. Динка ждать-пождать, а он - в лес. Ходил там, ходил... все искал место подходяшше, ну а пока ходил, лесной воздух, видать, его и отрезвил. Схватился, да к нам, в Карачев. Приехал и говорить:
- Ой, Мария, как я замерз!
Еще бы! Он же ночь цельную в лесу провел! Приготовила ему поесть… поел, залез на печку, отогрелся, вот только тогда и рассказал всё.
- Что ж ты так? – говорю. - Динка дома с ума, наверное, сходить.
Ну, уехал он домой, а как приехал, так и вовсе слёг. Ездила я потом проведать его, так он всё-ё на Сеньку обижался, что тот не приехал.
- Андрей, - говорю. - Сенька-то сам уже через порог ноги с трудом переставляить, что ж ты на него обижаешься?
Ну, а когда помер, то его партийные товарищи такие поминки по нём шикарные в райкоме устроили!
Да нет, Динку на них не пригласили. Мы то с детьми… Лора, Ида, да и тебя я привезла, собралися после похорон, а нам и помянуть даже нечем было. Что привезла из Карачева… огурчиков там, помидорчиков тем-то и помянули, тем-то и обошлися. А партийные пировали! Как всеодно праздновали, что теперь их власть пришла и такие, как Андрей, мешать им больше не будуть. Отпраздновали, а через месяц пришли Динку с детьми из хаты выселять.
Куда…
Да на улицу. Иди, мол, куда хочешь и всё. Хорошо, что в банке знакомый Динкин работал, так он-то и дал ей ссуду, на неё и выкупила она эту хатёнку. Вот такая тебе и благодарность Андрею получилася от советской власти, вот так-то и отблагодарила его партия за всю его честную партийную жизнь.