Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.
Главная \ ПРОЗА \ ЛИМОН НА СНЕГУ. Рассказ.

Лимон а снегу. Рассказ

18119236_1406274676121016_1418074942306173213_n

 

И до сих пор у него перед глазами лицо чужой, с бесцветными глазами женщины, и она в белом халате… и она чем-то блестящим… холодным и блестящим снимает с его головы волосы, а они…

Пожалуй, так и начну рассказ… Нет, надо несколько слов - в начале, и тогда будет так:

 

Тишка не может уснуть и, уткнувшись в подушку, плачет: ну зачем он здесь, в этом чужом доме, где так много ребят, посапывающих рядом? А еще неотвязно висит перед глазами лицо чужой, с бесцветными глазами женщины, она - в белом халате и чем-то блестящим, холодным водит по голове и его волосы обреченно падают на пол. И ему жаль их до слез! «Почему я здесь, зачем? Сбегу, все равно сбегу!» – думает он и, сжимая в зубах кончик наволочки, плачет.

 

И сколько мне тогда было?.. Около девяти. Как же стремительно прожил эти тридцать лет, но вот сюда так и не занесло… и если б ни мимоездом вдруг не потянуло, как к спасению, то и вовсе... А как поредела моя деревенька! Хаток - с десяток, да и те вот-вот… Хорошо, хоть проехать можно, а переночевать… Родной хаты уже нет, а стучаться в чужую… Нет, остановлюсь-ка здесь, у речушки. Тишина!.. А ракита как ветви над водой развесила! Будто тянется к ней, чтобы нырнуть в речку. Отличное место. Даже и заночевать можно… А что? Ноутбук со мной, перекусить найдется, вода есть. Моя частая жизнь на колёсах приучила «всё моё носить с собой», так что утром – в гостиницу, а сейчас… Может, еще что-либо вспомню из «босоногого детства».

 

Тишка не помнит ни отца, ни матери и ему кажется, что уже долго-долго живут они с бабкой в их старой хате. И засыпая, и просыпаясь, видит он ее согнутую спину, слышит шарканье ног по полу, потом уходит она в колхоз, а вечером спешно хлопочет по дому. И он как может, помогает ей, а поэтому всё у них получается ладно. Да вот только стал замечать, что глаза ее стали впалыми, лицо сморщилось, как моченое яблоко, и она нет-нет да ложится на кровать.

- Ба-а, - спросил как-то, - чего опять лежишь? Аль болит что?

- Нездоровится мне, Тишечка, - ответила тихо. - Всё под сердцем сосёть чтой-то. Да и слаба стала, руки трясутся, ноги плохо ходють...

Тишка переступил с ноги на ногу и посоветовал:

- А ты к лекарю сходи, он тебя вылечит.

- Ходила, Тишь, да толку-то что? Посмотрела она меня, послушала да сказала: ничего, бабушка, пройдёт, питайтесь получше. А где ж взять-то всё, что она наговорила? Что ж, сама не знаю чтолича? Вот выпила б сейчас чайку с лимончиком да с булочкой, так, кажись, и ожила б.

 

Да-а, не было тогда в деревне булок и лимонов, не было. Картошка, капуста, сахарная свёкла за лакомство да хлеб в чёсточку. В чёсточку… Ну да, значит, понемногу, экономно. Надо же, вдруг всплыло забытое слово, и сразу потянуло за собой… Помню, когда серые осенние вечера загоняли меня на печку, всё думалось: а в городе, наверное, всё есть, вот вырасту, поеду туда, заработаю денег, накуплю бабке лимонов, конфет, будет потом пить чай и сразу выздоровеет. А город этот и сейчас… Вон как зовущее смотрится в серо-сиреневой дымке, а уж тогда!.. Каким загадочным казался! И как же хотелось побывать в нём, ведь, может быть, где-то там и моя мать жила, о которой бабка почему-то не рассказывала.

 

Но когда наступили длинные зимние вечера бабка слегла и даже не поднималась, чтобы сунуть в печку чугунок с картошкой, поэтому утром приходила соседка баба Настя и, наспех протопив печку и дав Тишке наставления на день, уходила. И тот старался натаскать воды из колодца, привезти из леса санки хвороста, но часто, подметая пол или чистя картошку для похлебки, замечал, как из глубоко запавших бабкиных глаз скатывалась по морщинке слеза. «Больно ей, вот и плачет», - думал Тишка и, чтобы успокоить ее, говорил:

- Ничего, ба, не плач. Вот пойду в город, накуплю тебе лимонов, конфет и сразу поправишься.

- Да где ж ты денег возьмешь-то, горе мое луковое? – отвечала та, пытаясь улыбнуться. – Даром там не дають.

И Тишка всё чаще стал задумываться: и вправду, а где ж денег-то взять?

 

Конечно, город позвал к себе многих, как и меня, вот и остались лишь старики в моей родной деревне, а, вернее, уже не в деревне, а деревеньке. А вот пейзаж вокруг почти не изменился, только речка обмелела и нет уже в ней тех вьющихся кос, под которыми мы с пацанами пескарей корзинками вылавливали. Зато солнце всё такое же и вон как щедро греет, хотя уже и повисло за лесом в красном зареве. Темнеет. И быстро как! Давно не приходилось вот так, на берегу речушки, под ивой… уж и не помню, когда. А в деревеньке моей, как и прежде, нет ни одного столба с лампочкой, так что скоро хатки накроет ночь и только во-он тот ранний огонек в окне может быть и останется… словно маячок маленький.

 

Как только за окном густели сумерки, Тишка забивался на печку, прятался под лоскутное одеяло и тут же засыпал, но под Рождество*, и вот уже несколько дней, вначале молился тому самому Богу, которому молилась и бабушка, чтобы послал лимонов и конфет. Но видать, Богу было не до него, поэтому решил достать всё сам и завтра пойдет с ребятами в тот загадочный город, нахристославит денег и купит бабке лимонов и конфет.

 

Ходят ли теперь деревенские ребятишки в город Христа славить? А тогда… Как же ждали мы Рождество! И потом какой же радостно было ощущать в варежке честно заработанные монетки, обещающие сладости. С Петькой… а теперь уже с Петром Степановичем, мы, мелюзга сопливая, и пошли тогда в город. Да-а, беспощадно дрессировал он нас перед этим и сколько ж шлепков снесли, чтобы с собой взял! А, впрочем, и теперь он словно дрессирует тех, кто рядом. Нет, не сработаюсь с ним. Не смогу. Город дал ему дом, семью, денежную работу, но, в то же время, словно размыл в нём то, что притягивало в детстве.

 

Много пришлось Тишке перенести пинков и затрещин от Петьки, прежде чем тот согласился взять его с собой, и вот теперь уже в который раз начинал он шептать, выученное с его слов: «Когда Христос родился, весь свет развеселился... возвеселился...» А что ж дальше-то было? И старался припомнить, но никак не удавалось, все остальное словно ветром выдуло из головы.

На кровати заворочалась бабка. Тишка вскинул голову, уставился в темноту хаты:

- Ба-а, чего тебе?

Та тихонько застонала, потом сдавленным голосом попросила:

- Попить бы… Водички б хлебнуть мне, Тишечка, уж больно невмоготу чтой-то…

Тишка спрыгнул с печки, в темноте нащупал ковш, подал бабке и снова забрался под одеялку.

«Ничего, вот завтра принесу лимонов и конфет, напьется она чаю и сразу поправится. Сама говорила!» – подумал и снова начал вспоминать то, с чем они завтра пойдут христославить, но слова стали переплетаться с созданными его воображением образами города, потом фантастически увеличиваться, окутывать его чем-то серым и плотным, сжимать со всех сторон, он захотел освободиться от всего этого, встряхнуть головой, но тут же погрузился в темную и мягкую пустоту.

 

А, впрочем, что ж нападаю на Петра? А я… Лучше ли стал, хотя и достиг того, чего хотел? Объездил столько стран, многое видел, вкусно ел, комфортно жил, а словно… Словно взгляд мой скользил над людьми и некогда было вглядываться в их глаза, чувствовать, понимать, вот поэтому-то герои моих повестей и рассказов - словно персонажи мультиков. Нет в них тонких прорисовок, полутонов, которые как раз и придали бы неповторимую интонацию, оживили, заставили поверить в них. Вот же, вот! Смотрю на эту иву, на тихо перетекающую воду речушки и вижу, как каждое мгновение в них что-то меняется, трепещет, поёт, - живёт! А мои герои…  Грустно. И тоскливо.

 

За время бабкиной болезни Тишка привык спать чутко, настороженно, поэтому, когда на улице встревожено забрехал Волчок, а потом послышалось его негромкое, извиняющееся повизгивание, Тишка проснулся, тихонько слез с печки, схватил в охапку, приготовленную с вечера пальтушку и, чтобы не разбудить бабку, неслышно выскользнул на улицу, где его уже ждали ребята.

Чистое небо с холодным блеском звезд, далекие огоньки города и заснеженная дорога, уводившая от родного и теплого, всё это казалось ему каким-то чужим и недобрым. Как же хотелось вернуться, забраться на печку! Но впереди приближающимися огоньками светился тот самый таинственный город, который поможет ему, и Тишка, сжимаясь от крепкого утреннего морозца, вместе со снегом пробивавшегося в его худые валенки и обжигавшего холодом пятку, глубже засовывал руки в рукава и спешил, спешил за ребятами.

 

Почему мы так черствеем в городах и пытаемся поскорей заглушить в себе сострадание, если оно вдруг и проснётся? Почему стараемся сразу же стереть его, зачеркнуть… как лишнее слово при наборе в Ворде, а в лучшем случае… Вот я… Ну да, откупился же тысячами от детского дома! А проведать соседа, который третий год лежит после инсульта, так ни разу и не собрался. Разве, не сволочь бесчувственная? Да что там говорить! Любить всё человечество, лёжа на диване, легко, а вот помочь хотя бы одному!.. хотя бы тому, кто рядом… Ну как же, это может разрушить комфортность, которая и выдавливает из сердца не только участие, но и память к родным местам и людям, у которых было так мало достатка… но так много душевного тепла!

 

При входе в город Тишка с Васяткой и Петькой отделились от ватаги, и им пришлось обежать три дома, прежде чем их впустили. Хорошо знавшие молитву, ребята сыпали недоевшими Тишке словами, а он подбрасывал лишь по одному, утирая нос рукавом. Наконец, Васятка толкнул его кулаком в бок и угрожающе наступил на ногу, но напрасно, в голове Тишки крутились, как привязанные, только два слова: «с востока на гвоздока... с гвоздока на востока…» и ему было до слез обидно, что он вот так, дураком, стоит у порога, а ребята... что вот сейчас хозяйка даст им денег, а ему, Тишке, не даст. И когда уж совсем стало невмоготу, ребята, выпалив последнее: «Тётенька, дяденька, с праздником вас!» застыли, ожидая заслуженной награды, а хозяйка улыбнулась, подошла к ним и Тишка затаил дыхание: сейчас, сейчас она скажет ему, что он - нехороший мальчик, если не знает слов… и он уже был готов расплакаться, как вдруг услышал:

- Мальчик, а ты что же? На, возьми...

И Тишка нерешительно протянул руку.

Когда высыпали на улицу, Петька накинулся на него:

- Тоже мне! Заладил одно и тоже… «С востока на гвоздока, с гвоздока на востока!» Зазря учил тебя только. Знал бы, что такой балбес, не взял бы с собой.

Но Тишка молчал и только крепко сжимал в кулаке столь долгожданные монетки. Еще бы! У него было уже целых двадцать копеек!

 

А огонёк в том окне всё еще светится!.. словно зовёт. Пойти, постучать в окошко? Нет, пожалуй. Если и откроют, что скажу, о чем спрошу? Да и зачем?.. Ох, Боже ты мой, как же я этим самым «зачем» бросил в лицо упрёк самому себе!..  Да-а, если струны покрывает ржавчина, они перестают звучать. Если душа покрывается толстой оболочкой довольства, она перестаёт отзываться на трепет другого сердца и потом… Ведь далеко не каждый может пробить брешь в этой обёртке из комфорта и, вырвавшись из плена благополучия, стать сострадательным, готовым принять в себя горести другого, обернуться к родному прошлому, чтобы сердце его обрело… Ну да, лучше, чем у «нашего всё» не скажешь: «Обретает сердце пищу: любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам». Кажется, так?

 

Когда вечером, в магазине, выложив согретую в кулаках мелочь на прилавок, ребята покупали сладости, Тишка наконец-то увидел те самые лимоны, о которых мечтал и, услышав Петькино:

- А ты чего стоишь? Покупай пряников и айда!

- Не, не буду, - ответил тихо, - мне лимонов бабке...

- Хороша твоя бабка и без лимонов будет! - выпалил тот, потащив за рукав к прилавку.

И Тишка вроде бы пошёл, но остановился, упрямо сомкнул губы и насупился:

- Вы идите... я сейчас… я догоню.

 

Еще мерцает окошко-то… Огонёк мой светлый, как же поздно я оглянулся и стал понимать, что люди даже защищаются от сострадательности! И защищаются комфортом и развлечениями, щедро платя за них, как и я, когда возжелав всего этого, попался в лапы Момоны и стал писать повестушки и рассказики в угоду большинству. Ах, ты, боже мой! Тридцать лет – коту под хвост!

И уже ничего не вернуть.

 

Над заснеженными полями повисала синеватая дымка, низкое солнце уже не пригревало, удлиняя тени от кустов и ребята, боясь наступления темноты, всё ускоряли шаги, поскрипывая снегом. Тишка спешил за ними, и теперь ему было даже радостно слышать этот холодный скрип, потому что он сжимал в руке за пазухой желтый шарик лимона и ребячья гордость распирала его грудь.

 

Ну да, и я тогда... Высоко и важно поднимал голову, вышагивая крупными шагами, как взрослые. Как же, пошел в город без копейки, а назад несу гостинец бабке. И как же хотелось скорее оказаться дома, чтобы выплеснуть эту радость, которая уже не вмещалась в груди… Да, получал я потом гонорары в тысячи раз большие, но те рождественские копейки были самыми радостными за все тридцать лет. Слышишь, ива? А ты, речка, слышишь? Самым радостным!.. А если слышите, то подскажите: почему так получилось?.. Нет, молчат. Тишина. А, впрочем, собака залаяла… нет, заскулила. Почти как тогда…

 

Красный шар солнца скатился за лес, когда Тишка подходил к дому и еще издали услышал тявканье своего Волчка, а когда подошел ближе, то увидел, что сидит тот у порога хаты и поскуливает. Но когда увидел Тишку, сразу подкатился к нему, забился у ног, виляя хвостом и заглядывая в глаза.

- Волчонок мой, соскучился! Волчок... - подхватил его Тишка на руки и потрепал за уши.

Но тут же на пороге хаты увидел бабу Настю: полными слез глазами глядела она на него, и от её взгляда Тишке стало холодно.

- Что ты... баб Насть? - спросил испуганно.

А та, ничего не ответив, отвернулась и, зарыдав, бросилась в хату. Неведомым доселе страхом сжалось Тишкино сердце и первым его порывом было бежать, бежать и ничего не видеть, не слышать! Но все же, прижимая скулящего Волчка к груди, вошел в хату. Было холодно, у порога лежал не растаявший снег, на лавке сидели старушки. Он направился к бабкиной кровати и застыл, не дойдя до нее… Уж как-то слишком тихо и спокойно лежала она, а он… Привыкнув встречать теплоту ее глаз, он теперь с ужасом и удивлением смотрел на это неподвижное, чужое, холодное лицо и только всё сильнее прижимал Волчка, а когда тот, жалобно взвизгнув, лизнул его щеку, бросился к двери, словно пытаясь вырваться от сковавшего его страха.

 

А, может, и не так всё было… Нет, не вспомню. Но пусть останется, как написалось…

Какая благословенная тишина! Но словно говорит, говорит она что-то, отвечая на все мои наболевшие вопросы… а я не слышу. Господи! Я не слышу тебя! И не могу понять…

 

Ночь перед похоронами Тишка провел у бабы Насти, не отпуская от себя Волчка, и тот, словно чуя в нём свою последнюю защиту, всё жался к нему, тихо поскуливая.

А потом были похороны. Падал и падал густой снег…

 

Да, да! Тогда валил густой снег, выбеливая спины женщин. Выбеливал и солому, на которой стоял гроб. И даже то, совсем чужое лицо... а я шёл следом за санями, крепко держась за теплую руку бабы Насти, смотрел на свежие доски гроба, на лица женщин, и не мог понять: почему они так странно поглядывают на меня, утирая слёзы? А когда…

 

Когда баба Настя подтолкнула его к гробу, Тишка вдруг громко и отчаянно закричал: «Не пойду! Не хочу! Не буду!» И уткнулся лицом в её фуфайку.

 

И всё же потух одинокий огонёк… Надо и мне, но… Но что, что было тогда, после похорон бабки? Да, женщина с бесцветными глазами и холодной машинкой для стрижки волос, потом - воспитатели, много и разных. А еще Николай Петрович… И моя любовь к литературе – от него.

И если бы не он, не стать мне писателем… Вот только не вложил в меня программу: о чем надо было писать?.. Да нет, не его в том вина, я сам должен… А ведь было, было! Писал же когда-то хорошие рассказы! А потом захотелось известности, денег и-и пошло-поехало! Э-эх, талант мой! Как же я измордовал тебя, как израсходовал необдуманно… Непотребно!

 

Потом Тишка, укрытый не согревающим его старым полушубком, сидел в санях на холодной соломе, слышал негромкое постукивание мёрзлых комков земли по крышке гроба, тихий говор женщин, их вздохи, а когда они уселись вокруг него в сани и те, поскрипывая, заскользили по дороге, он, наконец-то освобождённый от непривычной, чужой ему суеты и согретый их спинами, даже прикорнул, прижавшись к мягкому плечу бабы Насти.

 

Совсем темно. Ни лесочка не видно, ни кустов прибрежных, и даже воды… Надо вспомнить ещё что-то, надо вспомнить… А небо высветлилось, словно звёзды его… Опустевшая хата без бабки, стылость, подёрнутые инеем окна, баба Настя, её теплая рука… Но что потом? Что еще помню после… Ах, да, еще тот лимон, который не успел… Подсыхающий, но еще пахнущий… Лимон… Пока я…

 

Странно. Не думал, что буду так крепко спать. Как на родной печке под лоскутным одеялом.

И даже сон… Будто…  Сейчас припомню.  Будто еду на машине… нет, не еду, а  скольжу по заснеженному полю и вдруг надо мной – птицы! много птиц, стаи птиц… то взлетают высоко-высоко, то опускаются, почти задевая меня крыльями, то взлетают, то скользят над головой, и все… желтые, зелёные, синие, голубые… и мне не странно от их многоцветья, и нет никакой тревоги от их полётов, но когда взмывают, становится жаль, что могут вот-вот скрыться, растаять в небе… и длится  это долго, завораживающе долго… но вдруг начинают они падать и, не долетая до земли, превращаться в лимоны… и уже заснеженное поле в ярких лимонах… и я приоткрываю дверцу, хочу поднять один, другой, но они тут же птицами взмывают в небо… тянусь еще, еще, но опять…

 

И только перед отъездом в детский дом Тишка пошёл на кладбище. В поле завивалась метель, ровный, резкий ветер гнал и гнал стаи твердых снежинок и те, налетая на могилку, вначале игриво плясали над ней, а потом мягко ложились вокруг, словно пытаясь замести последнюю память о человеке. Он стоял над снежным холмиком, и ему вспоминалось то Рождественское темно-синее утро, в которое он навсегда ушел от своей бабки. Теперь она здесь, в этом вьюжном поле, под березовым крестом… И чтобы не было ей так холодно и одиноко, он положил на белый холмик чуть высохший, но по-прежнему ярко-желтый шарик лимона.

*Рождество - один из главных христианских праздников, установленный в честь рождения во плоти Иисуса Христа от Девы Марии.

Скачать сборник моих рассказов или приобрести книгу на заказ можно в магазинах издательства Ридеро по ссылке https://ridero.ru/books/rasskazy_miniatyury/