Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.

Машина-то и разладилася вконец

В ту пору* народ сильно обеднял, да и лошадок на Ряснике осталося совсем мало.
Ну да, я ж тебе говорила, что и их тоже на фронт забирали.
Да нет, лопатками тогда еще и понятия не имели копать, на лошадях землю обрабатывали, и к нам раньше-то дед Ляксай с Масловки приезжал на своей старой лошадке и вспашить, бывало, и убрать картошку поможить. Но он же помер недавно, и мамка всё беспокоилася: весна, мол, скоро, а кто ж теперича нам вспашить-то?
 
Но тут опять стали прибывать солдаты в нашу деревню, поставили их и к нам, а у них лошади были, вот и вспахали наш огород, и картошку посадили. Да и вообще, легче нам стало жить с солдатами этими: и дров привезуть, напилють, накалють. Тепло в хате! Да и еда от них перепадала: то гороха какого, то овсяца, а мы сейчас овес этот в ступе истолкём, шелуху сдуем и кашу сварим. Жить можно было.
Но только сидеть дома уже никому не давали и гнали на работу. Пришли и за мной, за подругами моими, отвели на фабрику, где раньше работали.
А что мы делали…
Поедуть, бывало, хозяева новые по мелким фабрикам, порышшуть там, найдуть какую-нибудь пеньку заваляшшую, потом и бородим ее. Ведь конопли-то совсем не стало! Что ж, разве мужики зазря сеять её стануть? Раньше-то как было: мужики вырашшывали, фабриканты перерабатывали, а купцы продавали. Вот и крутилася машина, так-то она и была налажена, а что ж теперича? Тех, кто вырашшывал - на фронт поугнали, кто перерабатывал и покупал – разорили, машина эта и разладилася вконец.
 
Еще тебе о солдатах? 
Да рядом с фабрикой нашей квартировали солдаты-латыши. Высокие, стройные ребяты были, в мундирчиках всё ходили. И как-то раз познакомился с нами их повар, Станиславом звали, и начал: как что останется у него на кухне, так и несёть нам. Помню, очень вкусный кулеш пшенный он готовил с мясными галушками, только крепко ж много перцу туда сыпал! Сначала очень рот жгло, а потом - ничаво, привыкли, и так-то хорошо нам стало с этим поваром! Нальёть нам ведро этого кулеша и крикнить через забор:
- Девочки, возьмите!
Вот мы и панствуем потом весь день. Похлебаем, похлебаем этого кулешу, и опять за работу, если находилося что делать, ну, а потом…
 
Потом латыши эти всё так-то поговаривать стали: Деникин, мол, со своей армией приближается, Деникин… А вскорости и вправду, занял он Орёл и прошел до самого Нарышкина*, что тут-то, недалеко от Карачева, только там-то наши латыши знакомые его и остановили. А когда вступал в Орёл, как же во все колокола звонили! С хоругвями его встречали, иконы выносили!..
Да это потом нам двоюродная сестра Маруська рассказала, она как раз перед этим ездила туда к тетке своей. Так вот, и магазины там сразу все пооткрывалися с продуктами разными, с одеждой, ситцами. И откуда только всё взялося? Она даже на платье себе привезла, и мы всё-ё завидовали ей. Мы-то с Динкой из клочков себе платья тогда шили, на сходбишша танцевать в них бегали, и наши платья еще такими модными казалися! Бывало, попришьем на них отделок разных, украшений… Ну, при хорошем свете они и не так бы смотрелися, а под урушечкой... Зажжем ее, керосиновую, вот и танцуем.
Нет, о солдатах и о Деникине ничего тебе больше не расскажу, а вот о начальниках наших… Когда Деникин-то Орел занял, так в тот же день куда-то-то и провалилися. Они ж большевиками были, а тогда все говорили, что Деникин большевиков первым делом вешал. И вот, когда наладилися они уходить, говорять нам: уезжайте, мол, и вы, а то и вас повесють. Но одна женшына добрая, что с нами работала, растолковала нам: никуда, мол, уезжать вам не надо, вы же еще девчонки, расходитесь по домам да и всё. Но мы с подругами все ж решили дождаться нашего начальника: а вдруг объявится и за работу нам что дасть? Разложили свои папуши, легли на них и заснули. Долго ли спали, коротко ли, но сильно озябли, а когда подхватилися, начальников так и не нашли. Пошли домой, и за всю дорогу так я и не согрелася, а на другой день и заболела. И пролежала цельных три недели.
 
На работу в эту зиму уже не пошла*, так, бывало, заберемся с девчонками на печку да и спим себе, сколько захочется. Хорошо было! Тут я и прочитала кое-что, хоть и по слогам, но подучилася. Но все ж чувствовала себя неважно, нашла на меня маята какая-то. Соберутся подруги вечером, ребяты с гармошкой придуть, все танцують, а мне и не хочется. Вот мамка раз и спохватилася:
- Да что с тобой? То с печки-то соскочишь, щеки ро-озовые, а сейчас? Во, бледная, как смерть.
А тут еще похоронили недавно подругу мою, с которой мы тогда на папушах уснули. Она-то как пришла тогда домой, так и слегла сразу, и умерла месяца через три. Что ж, она круглой сиротой была, и позаботиться о ней было некому, а моя мамка всполошилася: пойдем-ка, мол, скореича к доктору! Вот и пошли. Поглядел он на меня, послушал да и говорить:
- У нее легкие больные.
Мамка - в слезы:
- Что ж мне с ней теперича делать? Чем же я лечить-то ее буду?
- А как вы живете? - спрашиваить.
Рассказала мамка как, а он всёодно: но вы, мол, всё ж наблюдайте за ней.
- А чем же я наблюдать ее буду? Ну, есть у меня три курицы, порежу их, а дальше-то что?
- Вы хоть парочку яичек ей в день давайте. А еще я могу ей уколы делать.
И стала я ходить на уколы.
Но как ходить-то? Нельзя ж было, чтоб об этом в деревне узнали, тогда и замуж никто не возьмёть девку такую! И пришлось бегать к доктору через луг, по заречью, чтоб не узнали. А тут еще соседка наша такая смутьянка была, обязательно ей надо было знать всё про всех! Ушла я так-то раз, а она и начала у мамки выпытывать:
- А куда это Манька твоя каждый день ходить?
- Да работу она себе ишшыть, - мамка, ей. - Там-то пообешшають, там-то, а все никак не возьмуть, только за нос водють.
Так и приходилося хитрить. А доктор тогда еще сказал, что на пеньку мне ходить больше нельзя. Она ж пыльная была, пенька-то эта, от неё еще и хуже легкие могли разболеться. И пошла я к лету на другую работу.
 
Сколько мне тогда было?.. А, должно, шестнадцатый уже шёл.
А работа была такая. Неподалеку от Рясников, туда-то, к Мальтино, за железной дорогой торф рыть начали. Мужики этот торф лопатками разрывали и рубили, а мы должны были сносить его, и как только они нароють, девки - на носилки его и по-обежали. Принесем, сложим кучичками, что б воздух между гаргылками*   проходил, и опять... Лето в тот год выдалося солнечное, жаркое, а там, где этот торф рыли, такие просторные луга были! И вот, бывало, прибягишь на работу, а кругом птицы поють, из леса соснами несёть и так-то хорошо мне дышалося! Но вот что плохо: вода в болотах всё лето хо-олодная стояла, а мы ж всё босиком бегали, обувки-то никакой. Ну, летом еще ничаво-о, можно было бегать, а когда осень подошла… а во когда лихо стало. Прибягим туда, а вода уже ледочком подернулася, как наступишь на лужу пяткой, а лед тра-та-та! И ломается. Не дождешься никак, когда и солнышко взогреить, лёд этот растопить. Бывало, ноги ну так замерзнуть, так замерзнуть!.. Аж посинеють. Присядешь так-то на кочичку, как курица, отогреешь чуток и опять побежал.
 
Но к самой зиме, когда торф этот рыть перестали, стала я работать на военной базе. Паёк давали там хороший, но работа была тяжелая: яшшыки со снарядами носить. Сейчас, как придёть вагон, так сразу и надо его выгружать. И вот набросють на тебя лямку, положуть яшшык на нее и неси. Но сначала управлялася я, только пуда по три, по четыре яшшыки были, а потом как пришли пудов по семь! Положили один такой на лямку, а я так и села… и с места не стронуся. Сижу, реву. И как он меня не задавил только?.. Вот и прогнали: иди, мол, подрасти ишшо.
 
Послали на чистку снарядов. Должны были мы, девчонки, разбивать яшшыки и проверять: если на каком снаряде пятно ржавое, то счишшать его керосином. А все ж прямо под открытым небом, без навеса даже. Если и мороз ударить, всеодно бери снаряд этот голыми руками и тряпкой счишшай. Раз так-то стою, плачу, а тут командир как раз проходить:
- Какого чёрта ревешь? – ко мне-то. - Ящики носить не можешь, снаряды чистить - тоже...
Молчу я. А как раз прораб-еврейчик мимо пробегал, набирал себе девчонок дорогу строить, вот и говорить мне: пойдем-ка, мол, ко мне. Ну, я и пошла за ним.
 
Стали с девками снег расчишшать для укладки шпал. А выходных тогда почти не было, - то субботник, то воскресник.  Как нагонють, бывало, народу разного из города и деревень на эти субботники!.. И вот раз пришли мы так-то на воскресник, а прораб и повел нас в лес. Шли мы за ним, шли… Пришли. Начали расчишшать снег, деревья обделывать, чтоб видно было, какое рубить. Работали-работали, а тут вдруг метель закружила, снег повалил. Потом и вовси такая вьюга закрутила! На ногах не устоишь. А тут еще прораб куда-то провалился, мы одни в лесу и осталися. Что делать? Да подхватилися и бежать. А куда? Дороги-то не знаем. И заблудилися, и никак не выйдем! Блудили-блудили... из сил выбилися. Сбилися в кучу, присели. Совсем замерзаем! А одна девчонка, что повзрослее была, и начала нас тормошить:
- Девки, идти надо. Нельзя сидеть. Замерзнем! – А мы посвернулися в комочки прямо в снегу и си-идим себе. Тогда она и сообразила: - Что ж вы сидите-то? А если волки нападуть?
Ведь там-то, в лесу этом, и вправду волков мно-ого водилося, как раз перед этим съели они нашего сторожа...
Ну да, того самого, о котором я тебе рассказывала… как он рояль-то себе в хату заташшыл. Как раз в этом-то лесу и съели волки Азара, только лапти от него осталися да ступни. И когда эта девчонка вспомнила Азара, как взял нас страх!.. Снова мы бежать. Лезли-лезли по сугробам!.. И хорошо, что поезд услышали! Бросилися к железной дороге да и выбралися, наконец. Пришли к проходным, зашли в будку, а там как раз печка топилася. Отогрелися возле неё чуть, отдышалися и пошли домой. А надо было ещё километра четыре до дому дойтить, и пришли уже поздно вечером. Рассказала мамке, что с нами приключилося, а она и запричитала:
- Да провалися она пропадом эта работа! Да как-нибудь проживем мы и без хлеба! Да как же вас только волки-то не съели, как Азара нашего!
Но волков тогда я не видела, а девчонка, которая нас ташшыла, говорила потом, что волчьи глаза светилися, но она не сказала нам об этом потому, чтоб вовсе не перепугалися… И опять я простудилася после этого. Ведь у нас тогда даже штанов не было. Хоть платья и длинные носили, но ка-ак сиганешь в сугроб-то, так сейчас и почувствуешь, как на лодыжках снег таить. Вот и слегла опять, но перехворала сколько-то и поднялася. Видать, молодость своё взяла.
 
*1918-19 годы.
*Октябрь 1919-го.
*1918-й год.
*Гаргылки – большие комки, куски.