Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.
Главная \ ПРОЗА \ МОЁ ИНДИЙСКОЕ "ОЖЕРЕЛЬЕ" Записки об Индии.

Моё индийское "ожерелье"

182306image009
 
 

Скачать сборник моих рассказов или приобрести книгу на заказ можно в магазинах издательства Ридеро по ссылке https://ridero.ru/books/rasskazy_miniatyury/

 
2001-й

«Как четки, перебираю камешки моего индийского ожерелья: вот овальный, пепельно-серый и это - Агра, с ее призрачным Тадж-Махалом; многогранный, светло-синий, словно с капельками мутноватой воды Ганга, – Варанаси; желтовато-зеленый, весь пронизанный золотистыми брызгами солнца… ну, конечно же, Бомбей; оранжево-красный - Махабалипурам; прозрачно-серый - Элеофант. А этот, самый крупный и яркий? Ощущаю на ладони его прохладную тяжесть, любуюсь красками… Да, конечно же, в нём - все многоцветье Индии!»

Так начинала свою сказку о Цейлоне и Индии тогда, когда восхищение моё этими странами было подобно зачарованности. И те записки получились слишком восторженными, - даже казались не правдивыми, - но теперь, «причесав» и несколько поубавив очарования, могу предложить читателю.

 

Только в феврале бывают такие дни: накануне пройдет щедрый и тихий снегопад, ночью чуть подморозит, а утром... Утром солнце заполнит всё не только пронзительно ярким светом, но и каким-то голубовато-серебристым маревом. И это марево будет размывать очертания, придавать всему сказочную таинственность, а дни с такими утрами я буду называть благостными и в эти мгновения слышать:

- Галя, пальмы!

Прижимаюсь лбом к прохладному стеклу иллюминатора, открываю глаза. Море пальм! Они все ближе, ближе! Я уже вижу их огромные листья, парю, падаю на них и кажется, что шуршат о крылья самолета. Но вдруг он жестко вздрагивает и катит по взлётной полосе.

Спускаюсь по трапу в зной, в непривычную яркость дня, в густые и приторные запахи Цейлона.

Радость от встречи? Да нет, пока лишь радуюсь тому, что больше не будет неприятных ощущений от падения в пустоту. Ох, уж эти последние сорок минут полета над океаном!.. Говорят, что всему виной пассаты. Ах, пассаты-пассаты, вы огорчили мне встречу со сказкой.

 

Но снова - пальмы. Лес из одних пальм! Только уже совсем рядом, у обочин дороги. Окна, двери автобуса распахнуты и пахучий ветер овевает, ласкает, щекочет... Нет, не верится, что всё это настоящее: и пальмы, и орехи на них, и девушки в сари, и этот упругий, насыщенный ароматами ветер. Вот она - встреча! Теперь - смотреть, слушать, ощущать.

 

Что ещё, - не будь этих записей, - сохранилось в моей памяти от тех первых часов встречи с Цейлоном? Пытаюсь вспомнить… Но образы ускользают, тают, не успев проявиться.

А эти записки оживляют многое, и я почти вижу…

 

Волна летит нам навстречу, захлестывает подолы, пенной влагой обдает лицо, и я кричу:

- Зо-ося! Мы на Цейлоне! Зо-ося, океан перед нами!

И уже бежим по горячему песку, с брызгами врываемся в пенную волну, которая чуть не сбивает с ног! Нас зовут, нам машут, а мы пьяны, пьяны и этим сияющим пространством, и неуёмным шумом океана.

 

Канди, бывшая столица Цейлона. Под нашими гостиничными окнами по стволу дерева с огромными листьями-опахалами и такими же розовыми цветами, гортанно-мягко ворча поднимается большущий попугай. Его движения медлительны, в них нет суетливой боязни наших северных птиц и он неторопливо устраивается на ветке, поворачивается ко мне хвостом.

Ах, птица, неспешная пестрая птица! Ты останешься в этом раю, а для меня он - лишь мгновение, яркое, как вспышка мгновение!

И уже совсем скоро автобус будет петлять дорогами многоярусного Канди, а потом спустится в неширокую долину и снова перед нами начнёт разворачиваться фантастическая панорама Цейлона: взгорья, поросшие пальмами, голубое разноцветье убегающих вершин и над всем удивительно радостно-серебристое солнце! Нет, у нас светит оно совсем не так, - будто отдавая лишь окраинные лучи, - а здесь…

 

Но остановка. У дороги - неширокая мелкая речушка, а на том берегу стайка женщин в пестрых сари. Они плещутся в воде, смеются, непонятный их говор щебетаньем долетает до нас, а иные, застывая на какой-то миг, с любопытством посматривают на нас, и вода струится по их длинным волосам, сари, прямо на наших глазах обозначая изваяния женских фигур. Стоп! Такими и запомню их: пластичные изгибы молодых тел, смуглые улыбающиеся лица, влажные волосы и пестрые сари, а за ними, на том берегу -  сухое дерево с гроздьями огромных черных летучих мышей, весящих головами вниз и чуть раскачивающихся в жарком, густом воздухе. 

 

Буддийский храм. Я не в силах оторваться от горящих свечей в бело-розовом ковре из лепестков лотоса, от их завораживающей пляски света, - пламя колеблется, светотени перемещаются, уплотняются, а когда одна их свечей готова погаснуть, длинная палочка осторожно прикасается к фитилю и тот вспыхивает обновленным пламенем. Но поднимаю глаза: а вот и повелитель этого волшебного зрелища, буддийский монах в оранжевой накидке, он перебирает лепестки, которые бережно опустили сюда руки только что вошедших девушек, а те, воздев сложенные ладони, с минуту стоят, а потом, отступив вглубь храма, опускаются на пол и склоняют головы. Вокруг них снуют туристы, суетливо скользя взглядами, а те вроде бы и не замечают их. Долго всматриваюсь в их лица и пытаясь понять: что чувствуют они сейчас?.. Но нет, так и не смогу, - хотя бы на секунду! - стать сопричастной их молитве, оставшись лишь зрителем этого таинства, свершаемого при слабом потрескивании свечей в благоуханном, пряном аромате храма.

 

У одной из бабуль, что на подступах к базару торгуют разными поделками и книгами, разложив их прямо на тротуаре, недавно купила «Бхагават-гиту»*, в ней - диалог индуистского Господа Кришны с его другом Арджуном, который вели они меж собой пять тысяч лет назад.

«Тело имеет десять врат: два глаза, две ноздри, два уха, рот, анус и гениталии. Живое существо в обусловленном состоянии отожествляет себя со своим телом. Но только тогда, когда оно способно отожествлять себя с Господом, присутствующим в нём, оно становится свободным».

Согласна с Кришной… Но индуистский Бог не даёт мне пока ответа на вопросы: зачем же тогда подарены человеку эти «десять врат», и почему он должен отказаться от всего чувственного, входящего через эти врата? 

 

Раннее утро. Уже второй час дорога надвое режет желтые поля выметывающейся низкой пшеницы, в которой оранжевыми стайками - поляны цветущей горчицы. Тени деревьев - поперек дороги, и они словно ступени лестницы, по которой мы приближаемся к Тадж Махалу*. Иногда проносятся горстки лачуг с пестрыми пятнами сувенирных лавок, мелькают улыбающиеся лица индусов, поджарые коровы, худые собаки, а потом снова – поля, поля… И чем дольше едем, тем шире разрастается во мне чувство какой-то отстраненности от этого реального мира, а в подтверждение тому вдруг вспыхивает картина: тающее к горизонту в жарком мареве желтое поле и над ним силуэт единственного сухого дерева с черными застывшими грифами на ветвях. Нет, это не реальный мир! Это - кадры какого-то фантастического фильма!

Но вдруг – остановка и - что-то вроде шалаша под деревом с огромными листьями, рядом заклинатель змей и под хрипловатую, прерывающуюся мелодию его дудочки голова покачивающейся кобры… словно рука невидимого дирижера.

 

И снова - узкий асфальт дороги, упругие, ласкающие потоки ветра, - на целый час! – а потом узкая, с низкими берегами река, деревянный мосток и наш автобус медленно погружается в пестрое мельтешение, живую оголтелую плоть базара. Яркие пятна тканей, пестрых сари, гроздья бананов, ананасов, каких-то неведомых фруктов… Как же он ярок и криклив, этот базар!.. И помощник шофера уже повисает на подножке, наклоняется и, покрикивая, прокладывает путь средь этого снующего, бурлящего скопища людей, повозок, машин.

 

Когда вдруг, неожиданно Тадж-Махал явится из-под арки старинного форта, то на какое-то мгновение я даже остановлюсь, пораженная его призрачной белизной! И вспыхнет ощущение: прямо сейчас, через мгновенье всеми своими куполами взлетит он в бирюзу неба.

Потом, подойдя к нему и запрокинув голову, буду рассматривать купола, ажурные арки и решетки, спущусь в душный склеп, где гид фонариком подсветит мраморные плиты гробницы, чтобы разноцветьем заиграли вделанные в них полудрагоценные камни… И от этого останется тревожащее чувство, будто нечаянным прикосновением кто-то разрушил этот цельный и прекрасный образ. Не надо было приближаться! Не надо было «щупать его руками», а только издали, как те молодые европейцы, любоваться бы им! Они сидят напротив Тадж Махала, прислонившись к красной стене форта, и просто смотрят на него. Счастливцы! Им не надо сейчас спешить, и, может, поздним вечером придут сюда снова, чтобы увидеть сотворенное, но призрачное и невесомое чудо в лунном свете, ведь говорят, что это - непередаваемое зрелище!

А я еще раз увижу Тадж Махал издали, от форта Гирея, когда, набродившись среди построек, причудливостью своей больше похожих на творения камнерезов, а не строителей, поднимусь на верхнюю галерею дворца, и передо мной вдруг раскинется высохшее, с редкими темно-зелеными пятнами растительности русло реки, которое опояшет форт песчаным зигзагом и затеряется в мутной дали, а там, чуть справа, белым призраком будет висеть... нет, сиять Тадж-Махал.

 

Как раз напротив моего компьютера - обложка рекламного журнала с Тадж Махалом. Иногда, словно «вживаясь» в неё, иду к дворцу вон по той дорожке, потом останавливаюсь, заворожённо рассматривая сотворённое чудо и пытаясь вобрать его в себя, унести с собой, а потом обхожу фонтан, поднимаюсь по мраморным ступеням и... «Неужели это было?» - вспыхивает каждый раз.

Индия… Как же мало сохранилось в моей памяти, памяти спешащего туриста, пытающегося уловить и унести с собой хотя бы общий контур «объекта»?

 

Узкий газон с невысокими деревьями режет надвое трассу, вдоль которой мелькают портреты Индиры Ганди*. Да, Новый Дели - европейский город и те минареты и форты, которые мы увидим, прозвучат диссонансом в современной мелодии города, а пока…

Низкое утреннее солнце удлиняет тени, играет в капельках воды на подстриженной и только что политой траве, которая бархатиста, свежа и зеленым бордюром стелется по обеим сторонам широчайшего Делийского проспекта. Дома на другой его стороне удалены настолько, что нельзя рассмотреть их архитектуру, а здесь - парк, и в нём - монументальная арка в честь солдат, погибших во вторую мировую.

А вот и Парламентский дворец. Мы рассматриваем его через чугунную решетку, а слева поблескивает окнами корпус правительства, где работает Индира Ганди. Ни караула, ни полиции, и прямо на газонах отдыхают индусы.

Построенный местным миллионером бело-розовый католический храм с высокими ступенями широких лестниц, с несколькими переходами из одного помещения в другое.

Красный Форт*. Его мощные стены похожи на Кремлёвские, но только они - со множеством колоннад и ажурных решёток из белого мрамора. Поздним вечером, когда нас снова привезут сюда, мы услышим топот конницы, крики завоевателей бобуров*, стенания порабощенных, под звуки боевой музыки будут вспыхивать и скрещиваться алые, синие, зеленые лучи прожекторов, и в этом разноцветье, - как миражи!.. - будут парить постройки форта. Да, конечно, вся эта феерия света, музыки и строений будет великолепно красочна, но все же не смогу я оживить, наполнить образами эту яркую картину.

 

Как-то меня и еще троих моих «сотуристов» пригласили, - уже и не помню куда, - рассказать о поездке, и я была ошарашена: как же по-разному воспринимали мы одно и то же! Женщина, - уже не помню её имени, - всё говорила о нищих и бездомных, мужчина - как и чем нас кормили, а парень, рассказывая о Ганге*, брезгливо морщился: вода, мол, в реке такая грязная!.. да и пепел ритуальных костров в него сбрасывают, а индусы тут же, прямо в одеждах, купаются.

И больше ничего не увидели?

 

Зябко. Раннее утро. Сегодня мы увидим восход солнца над священной рекой индусов. И нас уже ведут к ней через преддверие ада, ибо как еще назвать эту стенающую, молящую, трясущую лохмотьями и кружками толпу нищих и калек? Кажется, что воздух дрожит, кричит вместе с ними.

Но вот и Ганга. Верхушка мутновато-красного солнца еще только показалось над размытым пространством противоположного берега, где нет ни строений, ни деревьев и мне сейчас кажется, что река своей тяжелой, мутной и медленной водой обозначила пределы этого, суетного берега, и того, противоположного, - пространства небытия.

Но что же те, кто пришли сюда за надеждой?.. Они уже погружаются в реку, окунают детей или просто сидят на ступеньках набережной, обратив лицо к восходящему солнцу.

Кельи паломников. И как же низко они над водой! Кажется, что вода уже захлестывает их, но паломники, - среди них много и молодых европейцев, - словно изваяния застыли в позах лотоса.

В лодке - японцы. В темных одеждах, со склоненными головами и сложенными ладонями, - графические силуэты! - медленно проплывают перед нами, гипнотизируя загадочностью свершаемого таинства, и я не отрываю от них глаз, пока другие лодки с пестрыми туристами, щелкающими затворами фотоаппаратов, не заслоняют их. А к нашей подплывает совсем крохотная, и в ней - мальчик и девочка, протягивающие цветы лотоса: купите, купите!

«Просьба не фотографировать, - негромко бросает гид. - Смотрите, там, правее...»

Тёмный дым погребального костра - на берегу, несколько фигур рядом, и тут же серая корова.

А вот еще… На поленьях - женщина в желтом сари, рядом - тихая группка родственников. Через минуту вспыхивает огонь. Ни стенаний, ни плача… лишь громко разносящаяся индуистская молитва да низкий свет разгорающегося солнца.

 

Через два года съезжу в Чехословакию, Венгрию. Да, будет любопытно, но восторга эта часть Европы у меня не пробудит, а вот Индия… В том краю не только природа, строения, воздух, насыщенный запахами трав и цветов совсем другие, но и лица, - будто принимают индусы жизнь такою, какою дана, и большего им не надо.

 

Время в Индии зримо и сжато. И ощущение это появляется не только потому, что метро строится так же, как пирамиды в древнем Египте, - на головах выносят корзины с грунтом из подземного тоннеля, - но и потому, что рядом с изящными автомобилями бегут поджарые, босоногие рикши. Мы только что стояли на месте у пирамидальных монолитов, где на Будду* снизошло прозрение, а через час любуемся многоцветьем джайнисткого храма. А он совсем крохотный, этот храм, - словно полудрагоценный камень! – и так трогательно смотрится на свежей траве небольшой лужайки, отражённой в холодных стеклах соседних высотных зданий. Умилительна и вера его прихожан: все, рожденное под солнцем, должно жить, даже насекомые, которых они бережно сметают с дороги метёлочками.

Лица индусов… Они вызывали ассоциации с теми, древнеегипетскими, которых видели в альбомах. Вот лицо женщины на тибетском базаре, она с радостью и надеждой разворачивает и разворачивает перед нами один батик за другим… А вот стайка индусов, которые долго и терпеливо стоят перед отелем, кутаясь в длинные накидки, но вдруг радостно оживают и начинают высыпать из мешков розовые, желтые, красные лепестки цветов, а потом, с медлительной озабоченностью тут же, у подъезда, выкладывать из них орнамент. Лепестки ложатся к лепесткам, переплетаются по цвету, форме, и вот уже серое пространство асфальта превращается в яркий ковер, а потом пестрая канва ползет и по лестнице, в затемненный зал, где вечером, как нам сказали, будет свадьба.

А те трое?.. Пожилой индус в яркой одежде и совсем юные девушка и юноша, играющие на каких-то замысловатых инструментах. Как же красиво они смотрятся на белом фоне небольшой сценки! Но иногда и поют, и их пение больше похоже на взволнованное повествование, - на молитву.

Нет, сколько бы ни всматривалась я в индусов, не могу понять: почему даже у нищих и беспризорных нет на лицах той самой озабоченности и замкнутости, которая зачастую не сходит с наших?

           

Когда возвратилась из поездки, то не сразу смогла привыкнуть к лицам прохожих, зачастую замкнутым, озабоченным. Наверное, именно по такому выражению нас, советских, за границей и узнавали. А еще и по одежде, прическам, некрашеным волосам, плохим зубам, и, главное, по отсутствию внутренней свободы. Да и с «внешней» было не лучше, - нас «табунами» водили на экскурсии, в рестораны, магазины и даже по базарам, а если у кого и появлялось желание побродить по городу, то руководитель сразу пресекал: только вчетвером! Но в Бомбее я всё же вырвалась в центр города, так за мной тут же послали Зосю, мою тогдашнюю подругу по группе, и она, еле переводя дыхание, - бежала, догоняла! - и пугливо озираясь по сторонам, сразу заныла:

- Галь, ну пошли в гостиницу! Пошли!

И все же, не смотря на всё это, поездка в Индию и на Цейлон осталась для меня сказкой.

 

От мелькания особняков и строений уставшему глазу не отдохнуть на какой-либо зелени сквера, и только раз прервется это мелькание, когда остановимся на краю заросшего оврага у небольшого строеньица, рядом с которым на ветви полу засохшего дерева будут садиться и снова тяжело взлетать огромные чёрные птицы. Птицы – парсы. Может быть, совсем скоро в дом захоронения придут люди, положат перед ними очередную жертву, а потом три дня будут сидеть в башне молчания и наблюдать неторопливую трапезу птиц. Какие чувства будут в их сердцах, какие мысли? И как понять этот странный ритуал мне?

 

Наш катерок бойко лавирует меж океанских кораблей в мутноватой портовой воде, набережная быстро удаляется, растворяясь в мареве яркого дня, а впереди уже темнеет, нарастает спина огромного слона, - мы плывем на остров Элеофант, слоновий остров, - и я уже запрокидываю голову, чтобы дотянуться взглядом до его хребта. Но причаливаем, осматриваемся… Магазины, лавочки, лоточки и, уходящие в гору, крутые ступени. Раз, два, три... восемь... двадцать девять... Говорят, что их двести сорок шесть, но там, на вершине - храм, древний скальный храм.

Пёстрая мишура лотошников бордюром украшает лестницу, привлекает, останавливает: ожерелья из нефрита, топаза, агата, статуэтки из сандала, черного дерева… Сколько здесь интересного и красивого! Побродить бы не торопясь и, хотя бы, потрогать все это, но... Но нас уже торопит лимит туристского времени. Как же диссонирует он, этот галоп, с размеренной неторопливостью индусов, провожающих нас улыбками!

Но наконец-то храм! Вырубленные в скале залы с барельефами и горельефами богов Шивы, Лакшми, орнаменты их одежды, убранства, сцены жизни. Я всматриваюсь в улыбающиеся лица, стараюсь разгадать символику их жестов, уловить смысл поз, - что хотели сказать творцы, о чем поведать, предупредить? Нет, не понять.

Потом спустимся вниз, сядем в катерок и через какие-то минуты начнут таять очертания причала, построек, деревьев и, наконец, сам остров Элеофанта превратится в чуть заметный синий холм над разбегающимся от катера веерообразным шлейфом волн.

 

Я подхожу к невысокому парапету. За ним – океан. Но пока смотрю на прибрежную полосу с огромными темно-серыми валунами. А там что?.. Ну да, там – люди, просто вначале не заметила их потому, что их тёмные тела почти сливаются с валунами. Но вот, лавируя меж камней, приблизились к берегу, и я наклоняюсь, заглядываю вниз… Да там хижины, много хижин! Нет, не знаю, как назвать эти гнезда, прилепившиеся к парапету, но возле них копошатся люди: вон женщина у костра, рядом - трое детей и собака; а там мужчина разбивает ящик; еще один разжигает костер и рядом, блеклым пятном, лежит женщина; и снова - дети, дети… Их здесь много, они то тут, то там мелькают меж валунов!

- Ах, какое убогое зрелище, - шепчу Зосе. - А мы тут...

Ведь наш отель высится над океаном, рядом - бассейн бирюзовой воды, кафе с лужайкой ярко зеленой травы…

И уже смотрю на океан с еще не размытой линией горизонта: расстояние между этой линией и огромным шаром солнца быстро сокращается, и я всё жду, жду: когда же упадет в океан? И закрываю глаза, а когда открываю – раскалённого шара нет, остался только тёмно-красный шлейф. Отхожу от парапета, опускаюсь в плетеное кресло. Передо мной - тёмные силуэты пальм на фоне пурпурного неба, графические фигурки людей за столиками, ажурное плетение изгороди, приглушённый изумруд молодой травы и негромкое пение индуса… Как же сплетается его голос с этой зримой симфонией изысканной красоты, как одухотворяет ее! И кажется мне сейчас, что начинаю понимать этих людей: да, можно, можно вот так, часами, сидеть, обратившись к океану, чтобы раствориться, слиться с этой завораживающей красотой, наполненной пряным ароматом и глухим, но мощным урчанием океана.

А прощальным аккордом Бомбея для меня прозвучит светящийся контур исламской мечети, парящей над заливом и желтым каскадом подсвечивающих огней отраженной в чёрной воде.

А еще - тёмно-синий шлейф моста, спускающегося к набережной и сливающегося с песчаной косой, чтобы пунктиром мчащихся машин нырнуть в мерцание огней другого берега.

 

Из «Бхагават-гиты»:

«Тот, кто черпает счастье, активность и наслаждения в самом себе, кто обращен внутрь себя, является воистину совершенным мистиком. Он освобождается во Всевышнем и в конечном итоге достигает Всевышнего».

Не знаю, «совершенный» ли я мистик, и мистик ли вообще, но то, что в минуты, описанные мною, ощущала мгновения счастья, так это - правда.

 

Храм бога Шивы. Он похож на пёструю пирамиду или каскад из ослепляюще ярких фигур, статуй, изваяний. Напрасно я ищу среди этого «праздника жизни» хотя бы один единственный, привычный символ христианской веры - страдание. Нет, эти лики богов и божеств, да и сам Шива, обращены к солнцу и полны призыва к торжеству радости и любви. Сколько в них откровенной чувственности, полного и мощного ощущения жизни! И все они - воплощение Панчакрильи, пяти актов верховного Шивы. А вот и он, четырехрукий бог танца, в круге пламени. И в одной руке у него - двойной барабан, символ изначальной вибрации творения, в другой - огонь, истребляющий все сотворенное; ладонь третьей, обращенной ко мне, убеждает в необходимости освобождения от страха; пальцы четвертой указывают на поднятую левую ступню - символ спасения от неведения и заблуждений, которые олицетворяются фигурой карлика.

Замкнутый круг жизни…

И этот индуистский Бог словно говорит мне: прими смиренно неизбежности жизни и живи с радостью, с открытым сердцем, каждодневно довольствуясь благодатью того, что есть, ведь для этого дан тебе огромный мир под щедрым, изумительным своими восходами и закатами солнцем и безмерное разнообразие живого мира.

И таинственный шанс родиться именно мне!

Разве этого мало?

 

Над красноватыми песками Мадрасских окрестностей, по узкой полосе асфальта катим в Махабалипурам. Наш шофер в ярко-красной чалме сикха живописен и величав, его красивый профиль словно парит над песчаным пространством, над редкими, рукотворными зелеными оазисами. В открытые окна втискивается освежающий ветер, он треплет волосы, косынку и я уже очарована, я пьянею от этого ветра, солнца, жарких, красноватых песков, лёгкого скольжения автобуса и даже царственно-красивого сикха. Но это были лишь вступительные аккорды той симфонии, которая прозвучит для меня потом, а пока и пальмовая роща, и бунгало, и песок широкого пляжа лишь составные того оркестра, в котором будут солировать вечные волны океана. 

А они плещут и плещут… А они уже мощно шумят, сбивают с ног, подхватывают, выбрасывают на песок, - играют со мной! Ну, почему так пронзительно радостно сознавать себя песчинкой в их прохладной и мощной упругости? Может потому, что когда-то вышла из них и они для меня – родное?.. И снова бегу к ним! Вон та, огромная, она быстро приближается, нависает белым гребнем щекочущей пены и уже накрывает, сбивает с ног. Я захлебываюсь её ласкающей силой, я вся в её власти!.. но тут же зеленоватая прохлада подхватывает, мчит, выбрасывает на теплый песок. И я смеюсь, смеюсь от счастья! И снова бегу туда, навстречу новым волнам.

Но, наконец-то, выбившись из сил, прижмусь к песку, закрою глаза и утону в мягком завораживающем многоголосье океана.

                        Приляг на отмели. Обеими руками

                        Горсть русого песку, зажженного лучами,

                        Возьми и дай ему меж пальцев тихо течь...

                        А сам закрой глаза и долго слушай речь

                        Журчащих вод морских... *

И слушаю… Но теперь уже с мягким плеском и шуршанием подкрадываются они ко мне и каждый раз, пристыжено откатившись, оставляют у ног лишь пенные следы. И мне почему-то радостно, что уже не докатиться им до меня, что здесь, на берегу, кончается их дерзкая сила, а тающая пена - всего лишь флаг перемирия, который вновь и вновь выбрасывают они на берег.

Потом бреду вдоль песчаной косы. Какие-то жучки спешат зарыться в мокрый песок, мелкие ракушки поблескивают на солнце, и я набираю их целую ладонь, любуюсь причудливой формой, сверкающим разноцветьем, а когда пересыпаю с ладони на ладонь, то шуршание их удивительно похоже и на шум дождя, океана, на сухой шелест пальм у наших бунгало.

 

Раннее утро... Нет, не утро, а тот хрупкий миг между ночью и восходом солнца, когда его появление лишь угадывается.  Желтовато-бурый свет таинственно повис над океаном, отразился в мокрой полосе пляжа, четко обозначил контуры пальм, подкрасил гребни волн. Темнота еще не растаяла, но в неё уже проникла энергия дня,-  уходящая ночь пронизана ею. И кажется мне, что сейчас, в это мгновение, ночь и день справляют в полумраке великий и оплодотворяющий всё живое союз любви!

И я причащаюсь этим мгновением.

Я ощущаю в нём свою малость.

Я ощущаю в нём свое величие.

Но солируют волны океана. Нет, они не стали ласковее и тише, их многоголосье даже усилилось, их разбег стал шире, я вновь ощущаю их влажную, обволакивающую силу, вдыхаю сырой, дурманящий аромат и снова страстно хочу быть послушной песчинкой этого вечно волнующегося пространства.

И потому, что это невозможно, что эту дивную красоту я вижу в первый и последний раз… и еще отчего-то, что не в силах понять и выразить, по щекам текут горькие… и сладостные слезы счастья.

                        Горсть русого песку, зажженного лучами,

                        Возьми и дай ему меж пальцев тихо течь...

                        А сам закрой глаза и долго слушай речь

                         Журчащих волн морских и ветра трепет пленный,

                         Песок в твоих руках, - и вот они пусты...

В сероватом мареве проявляющегося дня на фоне пронизанных желто-бурым свечением волн, по кромке тающей пены медленно идет индус, иногда поднимая что-то, - словно кланяясь огромному светилу, - а оно уже торжественно восходит, проявляя краски, озаряя гребни волн и пробуждая всё земное к жизни нового дня.

             И ты почувствуешь, как тает постепенно

             Песок в твоих руках, - и вот они пусты.

             Тогда, не раскрывая глаз, подумай,

             Что и ты - лишь горсть песку,

             Что жизнь порывы воль мятежных

             Смешает, как пески на отмелях прибрежных.

 

*Бхагавадги́та (Бхагавад-гита, или просто «Гита» - памятник древнеиндийской религиозно-философской мысли на санскрите, часть шестой книги «Махабхараты», состоит из 18 глав и 700 стихов. Является основой индуистской философии.

*Тадж-Махал - Мавзолей-мечеть, находящийся в Агре, Индия, на берегу реки Джамна. Построен по приказу потомка Тамерлана - падишаха Империи Бабуридов Шах-Джахана в память о жене Мумтаз-Махал, умершей при родах четырнадцатого ребёнка.

* Инди́ра Ганди (1917-1984) - индийский политик, центральная фигура в партии «Индийский национальный конгресс», единственная женщина — премьер-министр Индии.

* Красный Форт - историческая цитадель Дели эпохи Великих Моголов. Был заложен 16 апреля 1639 г. Шах-Джаханом, который перенёс сюда, в Шахджаханабад, столицу государства из Агры. Строительство завершилось в 1648-м, в тот же день - 16 апреля.

* Великий Могол Бабур – завоеватель, правитель, поэт. Этот человек вошёл во всемирную историю как основатель крупнейшей в XVI—XVIII веках державы на территории Индии и Афганистана 

*Ганг или Ганга (инд.) - воплощение священной реки и богини, играет огромную роль в религии и мифологии индуизма. 

*Будда -  духовный учитель, легендарный основатель буддизма, одной из трёх мировых религий. Получив при рождении имя Сиддхаттха Готама, он позже стал именоваться Буддой.

* Максимилиа́н Волошин (1877- 1932) - русский поэт, переводчик.