Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.

Народ-то осатанел тогда прямо!

Первое время, как царя прогнали, люди даже и растерялися: как же теперича без царя-то? Кто ж народом править будить? А потом, кто понимал, стали объяснять:
- Ну что ж, обязательно царь чтолича? Вон, как по другим-то странам? Там же выборные правители. Выберуть какого на три года, на четыре, а потом и опять… Вот так и у нас будить.
Люди-то не все ж балбесами были! И грамотные находилися, знали, что без правителя не останемся. Ну и п правда. Стал Керенский* править. Стал он править и деньги, что были при царе, сразу пропали, осталися одни золотые. Но потом керенки появилися ро-зовенькие, голу-убенькие и сразу уж очень неустойчивыми оказалися. Начинались-то с двадцаток, а миллионами кончились. Бывало, начнешь за что-нибудь расплачиваться да как намотаешь ленту!.. Прямо узел цельный, хоть за плечи увязывай да неси. Потом мужики даже стены этими керенками оклеивали и всё-ё так-то шутили: во, мол, богач, деньгами хату оклеил, забор разукрасил! И деньги эти потом уже никто не брал, пойдем на работу устраиваться, так и сходимся на том, кто из продуктов что дасть: хлебушка, или конопли, пшенца кружечку.
 
Ну, а вскорости добрался до престола Ленин*. И сразу разное стали про него говорить: одни - что он хороший человек и землю крестьянам пообещал, а другие - что шпион немецкий и что родители у него не русские, а разве не русский сможить быть для нас хорошим? А еще гадали: сколько он процарствуить? И какую-то цифру шестьсот шестьдесят шесть сочиняли, вроде так было написано где-то или сказано. Мы-то, неграмотные, никакого значения цифрам этим не придавали, а другие только по ним и гадали. Но зима прошла спокойно, а летом... Летом стали буржуев громить. И начали с Кочергина. Он же самый крупный промышленник в Карачеве был, масло гнал, складов с мукой у него много стояло. Помню, как вздорожаить хлеб, так он и пустить его подешевле, и собьёть цены. Злилися на него за это остальные купцы, что тоже хлебом торговали, но ничего поделать не могли.
 
А вот что о нём знаю и помню.
Характер у Кочергина был крутой, своенравный, и говорили, что он горничную свою убил. Провинилась та, вроде, вот он и столкнул ее со ступенек, и ударилася она головой обо что-то, и померла сразу. А у нее брат моряком служил, вот теперь-то как раз он и приехал в Карачев. Приехал и сразу арестовал этого Кочергина. Так что? Жена подхватилася да к Ленину… учились они, вроде, с ее мужем вместе. Съездила и привезла от него бумагу, чтоб освободили мужа. Ну... а пока ездила, Кочергина и расстреляли. И еще с ним человек семь. Ехали как-то мужики наши на возах зорькою, а их как раз и привезли в рощу расстреливать...
В какую?
А вот как идешь на Вельяминово, пройдешь мостик и налево сразу стоить какая-то постройка колхозная, а направо - сосонник начинается. В этом-то сосоннике их и расстреляли… раздели и расстреляли. Ну, а жена как ахнула, так и померла вскорости. Что ж, она ведь из благородных была и не вынесла горя этого. Осталося трое детей сиротами. Осталися, значить, они одни, а их потом и поограбили, пообчистили, кто мог, тот и ташшыл от них что хотел за кусок хлеба.
 
А судьба у них такая была.
Один уже взрослый был и не знаю, куда его потом дели? А двое других... Мальчика, помню, Васей звали, а девочку – Маней, она ровесницей мне была, с нею вместе у нас четырнадцатого апреля по старому стилю день ангела был, и её-то, бывало, в коляске привезуть в Знаменскую церковь, а я сама приду… Когда они осиротели, холод же как раз был, зима, а Маня эта собралася в платьице белое, в одежонку летнюю да и к матери, на могилку. Как пала там, рыдала-рыдала! Там-то её и нашли. Привезли домой, а у нее - воспаление легких. За три дня и готова. А Вася выжил. Бывало, смеются над ним, как над дурачком каким: буржуйский сын, буржуйский сын. А чего смеялися?.. О-о, Господи! Ведь что тогда делалося-то! Люди осатанели прямо!  Всё ж большевики агитировали: буржуи во всем виноваты, буржуи!  Вот народ и не давал прохода этому Васе, никто его и не призрел*.
 
Да разве ж он один в то время такой был? Помню, уже в тридцатых годах, в Брянске, недалеко от дома, где мы тогда квартиру снимали...
Да это теперь как на вокзал сворачивать, и где памятник… пушка стоить. Так вот там-то как раз забор был красный из досок сколоченный, и около него старые вязы бо-ольшие росли! И под вязами этими беспризорные собиралися. Сколько ж их там было!.. Женшына одна мне особенно запомнилася с девочкой, сбежала с ней из поезда, когда в Сибирь везли. И девочке этой всего годика три было, голубогла-азенькая такая! Как вспомню ее сейчас, так сердце кровью и обольется... Так вот: пойду под эти вязы, возьму девочку, принесу, посажу на лежанку, отогрею, накормлю, а она всё и молчить. Ни-ичегошеньки не скажить!  И не заплачить даже, только глазенками лупаить да молчить… И сколь ж таких было!.. И как только Бог на эти их страдания смотрел? Нет, не могу больше и вспоминать.
 
Ну, а о буржуях… Когда начали громить крупных буржуев, то те, кто уцелел, стали разбегаться, разъезжаться, уходить. Они ж грамотные были, дело своё знали, да и деньги у них имелися. Уезжали, приспосабливалися по другим городам. Помню, Васька мне рассказывал...
Да этот Васька такой уважительный, тихий, подхалимистый малый был, и хозяин, у которого мы работали, любил его за это. Так вот этот самый Васька уже в тридцатые годы поехал как-то в Москву, да и встретил там своего хозяина. Глядить и глазам своим не верить! А тот:
- Ну, что ты глядишь?
- Да я вот... признаю, вроде...
- Точно ты признаешь, -  стоить тот сытый, здоровый.
- А мы-то думали... - Васька ему.
- Вы думали... Как были вы разинями, так и осталися. Обводють вас вокруг пальца, и будуть обводить. Ладно, приезжай-ка ты лучше ко мне, будешь таким же верным, как и раньше, так дам тебе квартиру и всё, что надо. Станешь жить и как сыр в масле кататься.
- Да куда мне, - Васька-то. - Язва у меня. Жить-то сколько осталося...
- Ничего, приезжай. И язву твою залечим.
Во как, милая... Сумели, устроилися некоторые! Голову не теряли.
 
А кто не сумел...
Тут-то, под Карачевом, Бломин жил. И была у него до революции крупная ферма породистого скота, а когда его имушшество растаскивали, так продал нам кто-то корову от него красно-бурого цвету и еще говорили, что Бломина этого в Сибирь упекли. Ну, а потом, когда я уже замужем была и приехала как-то к своим из Брянска, то свёкор рассказывал: остановился как-то раз мужик на лошаденке возле их ворот, дрова вёз. В лапоточках, в полушубке… Остановился, значить, и идёть к хате, а свекор как глянул!.. да к свекрови:  
- Настя, глядикося! Это ж, - по отчеству его называить, - Бломин!
Свекровь вышла, да и не узнала его: стоить старичок худенький, седенький... А он, оказывается, приспособился там-то, в деревне, да и жил себе помаленьку, вот и дровец как раз вёз на лошадке, а лошадка-то ста-аренькая! Не совсем, видать, его ликвидировали-то.
 
А про Кочергина вскорости слухи пошли...
Ну да, про купца, что мукой торговал и Казанскую церковь электричеством осветил, у которого дети-то потом пропали. Рассказывали как-то Бережанские мужики: ехали раз на зорьке мимо сосонника, в котором его расстреляли, дрова везли из лесу. Кто на возу сидел, кто за возом шел и вот видють: из сосонника всёодно как тени выходють! Выйдуть так-то из-за дерева боком-боком и спрячутся. Выйдуть, вроде как помигають и опять растають. И вдруг одна тень отделилася ото всех-то да прямо к ним! Мужики так и поостолбенели. Узнали они Кочергина-то! Он же тучный, здоровый был... Вот и идёть теперь к ним во всём у белом, в кальсонах, в рубахе нижней белой и рана у него на груди... да и рубашка-то вся в крови! Прямо от сердца полоска красная стелицца.  Идеть он, значить, идеть, да прямо к ним! А лошади-то как шли себе, так и шли. И проехали мужики мимо. Дошел он тогда до кювета и остановился. И растаял… Вот потом и пошли слухи: Кочергин объявился! Да и другие поговаривать стали, будто тоже его видели, являлся и бабам каким-то. Врали ль, правду ль говорили, кто ж их знаить! Только на ту рошшу и до сих пор показывають.
 
*Призреть – приютить, пожалеть.
*А.Ф. Керенский - председатель Временного правительства после февральской революции 1917 года, вплоть до большевистского переворота в ноябре того же.