Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.
Главная \ ПРОЗА \ ВЕДЬМА ИЗ КАРАЧЕВА. Невыдуманная повесть. \ Не дай, Бог, дожить до такого еще раз!

Не дай, Бог, дожить до такого еще раз!

Но обжилися мы в Брянске, кое-как устроилися. И квартирку, наконец-то, хорошую нашли в две комнатки, правда, крепко ж сырая была! Как только весна начиналася, пробивался из-под пола как всеодно ключ какой, и све-етленькая такая водичка бежала, только и знаешь, бывало, затираешь её, затираешь. Но ничего, хоть отдельная была. Переехала и мамка ко мне…
Да нет, одна, Динка как раз замуж вышла и уехала с Андреем в Сибирь, вот мамка и осталася на Ряснике, в колхозе работала, и вступила в этот колхоз сразу, как только он сошелся.
Как почему? 
Тогда ж всех в колхоз сгоняли, и крупные хозяйства, и мелкие. У кого что имелося, всё в этот колхоз ташшы: семена, скотину, птицу. У мамки, правда, ничего этого не было, а соседка ее, Кырза, свела туда корову свою.
- И вот, - мамка рассказывала, - ляжить она ночами, плачить по ней: как, мол, коровка-то моя там, как она? И слышить раз: корова её под окнами реветь! «Ох, да что ж это? Почудилося мне, чтолича? Как же могла она увайтить оттудова?», двор-то Бунинский, куда их посогнали, крепкий был. Крестится, молится, да выглянула так-то, а корова её и вправду стоить под окнами! «Ну, - думаить, - видать, как я по ней скорбела, так она и пришла». Обрадовалася, выскочила на улицу, загнала свою коровку в закутку, закрыла… И оказалося, что пожар на Бунинском дворе случился, а ворота видать кто-то открыл, скот и разбежался по своим дворам. Ну, а потом колхоз этот опять сорганизовали, и пришлося Кырзе снова вести туда свою корову.
 
Конечно, очень глупо тогда делали, что все сгоняли в этот колхоз. И коров, и овец, и гусей, и кур, и петухов, а посели-ка ты петухов этих вместе? Вон, у меня два, проклятых, и то не ладють, один-то молодой ишшо, за курьми даже не бегаить, а старый всё равно его лупить. Чувствуить, видать, что соперник подрастаить. А сгони-ка ты их вместе? Они ж такие побоишша стануть устривать, что курам и нестись некогда будить! Вот и говорю: зачем было кур с петухами сгонять? Ну, захотели эти колхозы попробовать, так помаленечку, потихонечку надо было начинать.
 
А из колхоза что получить - так шиш тебе!  Если что и уродить, так сейчас приедуть, заберуть да и отвезуть в город. Это вот теперь только и деньги стали платить, и хлебца давать, а тогда... Одни палочки за трудодни писали!* Вот потом и жди: дадуть тебе что или не дадуть на эти палочки? А как командовать, так находилося кому! Помню, встретила как-то Сергея Кадикина, а он:
- Что ж, пойду я Пыпану подчиняться? Это, значить, Пыпан мне будить указывать: что сеять, когда убирать? Да у него сроду даже лошади не было, и огород весь лопухами зарос. Да лучше смерть приму!
Так-то и мамка рассудила:
- Да забесись он, этот Пыпан! - Она ж горячая была! - Да я с ним на одном поле и ….  ни сяду, а мне к нему на поклон итить и спрашивать: что сегодня делать, когда сеять, убирать?
Вот и бежали от этого колхоза, кто только мог.
 
Приехала, значить, мамка ко мне и стала дома с детьми сидеть, а мы с Сенькой поедем в Москву, привезем хлеба оттудова, ваты, материала, потом сошью одеяло, продам. Как ты думаешь, легче прожить стало? А тут еще по карточкам муку давать стали, вот и скопилося у меня пуда три муки, хлеба мешок и деньжонок немного. И надумала на все это корову купить. Семья-то большая стала, детей двое, да и сама в то время со-овсем отошшала. К нам один фельдшер ходил, так он всё-ё говорил мне: надо, мол, тебе, Мария, обязательно молоко пить, иначе плохо будить. Поговорила с хозяином: хочу, мол, корову купить… сарай-то у них совсем свободный стоял, а он:
- Ну что ты, Мария! Тогда летом от мух не спрячешься!
- Иван Иваныч, - говорю, - поверьте, в сарае будить, как в квартире! Ничего не увидите: ни навозу, ни грязи.
А он добрый такой был, покладистый:
- Да ладно, - говорить - покупай... Но только сначала с женой поговори.
Сказала я ей, а она - ни в какую!
- Нет-нет! Может, такая буйная попадется, моих детей заколет.
Интеллигентная ж была, никогда с коровами дела не имела. Но вскорости уехала на курорт. Ну, уехала на курорт, а на третий день и заболела ее девочка корью. Иван Иваныч - ко мне:   
- Что делать, что делать? Телеграмму жене отбивать, чтоб вернулась?
- Ну, что вы, Иван Иваныч, - говорю. - Да пусть она там отдыхаить, а мы уж как-нибудь сами постараемся девочку выходить.          
И взяла эту девочку к себе. А тогда уже врачи ходили, лекарства давали, вот и стала она бы-ыстро поправляться. Но следом Коля мой от нее заразился, так оба и переболели.
 
Ну, отбыла хозяйка на курортах сколько положено, приезжаить, а Иван Иваныч и говорить ей:
- Вот, видишь... Ты не разрешила Марии корову купить, а она за нашей дочкой ухаживала и даже ее Коля из-за этого переболел.
А она, правда, поблагодарила меня, но насчет коровы просто промолчала. Ну, раз так, я и подумала: пускай теперь что хочить, то и говорить.  Да поехала в Карачев и купила корову у одной знакомой, а Иван, муж её, взялся до Брянска ее довести*. И вот помню: повели мы эту корову с их двора, а дети как крикнули в четыре голоса, как завыли!.. Да и хозяйка в слезы! Ну, я и вернулася:
- Наташ, - говорю, - ну, что вы так?.. Даром я, чтолича, беру её у тебя?
- Манечка, ну как нам не убиваться-то, - и слезы фартуком утираить. - Четверо детей, а коровка-то кормилицей была! Иди, иди! Скореича уводи ты эту корову!
По-ошли мы с ее мужиком. Сами на лошади, корова следом. Привели в Брянск, сели ужинать... А мамка как раз борщ хороший сготовила. Выложила я на стол буханку хлеба, а Иван как сел, так и съел эту буханку почти один. Да еще просить:
- Тетя Дуня, - к мамке-то, - подлей еще штец!
Подлила она. Опять он съел... «Ну, - думаю, - объестся мужик!» Да говорю ему:
- Вань, знаешь что?.. Не жалко мне щей, но боюсь, что объешься ты.
И что ж ты думаешь? Дала я ему, сколько договорилися, хлеба, денег, выхожу во двор, глядь, а он сидить и опять хлеб этот есть. 
- Вань, ну брось ты...
И рассказала ему про братца, что он тоже вот так же объелся и помер. Ну ладно, вроде и послушался, а ночью как заохал, как застонал! Ба-атюшки!
- Вправду ты говорила! Горить у меня всё в нутрях-то!
Скорей мы ему грелку, соды... Ну, ничего, обошелся к утру.
 
Вот так-то, милая… Пораспродали тогда мужики скот, порезали и начался почти голод. Идёшь, бывало, по улице, а люди прямо на глазах и падають. У нас так-то крылечко был пригорожен к хате, и вот раз вышел мой Витька утром, а на нём и ляжить мёртвый. От голоду помер... А тут еще и безработица. Она, конечно, и при нэпе была, но при нэпе еще не так страшно, если заработаешь денег, то хоть купишь, что надо, а вот когда еще и голод, во когда лихо! Как раз напротив нас биржа для безработных расположилася, и вот возле этой биржи столько народу с утра стояло! Стоять-стоять, ждуть-ждуть! Вот и выходить, наконец, начальник, и начинаить: столько-то человек нужно картошку перебирать, столько-то яшшыки на вокзале грузить. И все шли, никто не отказывался! И учителя, и инженеры. Страшная, ох и страшная это вешш, безработица!
           
Неподалёку от нас каменный дом стоял, богачи в нем до революции жили, а когда этот дом у них отняли, то голытьбы туда и понагнали цельные квартиры. Бывало, начнешь белье стирать, так аж на крючок от них закрываешься, а то придуть да вырвут из рук: дай, мол, мы стирать будем! Хоть что-нибудь им же надо было заработать? А уж когда к речке полоскать пойдешь, то уж никуда от них не спрячешься! Выхватють из рук это бельё и сразу полоскать. Потом дашь им пятак какой, они и рады.
 
Соседка с нами рядом жила, двое детей у нее было, а потом откуда-то еще и мать с дочкой приехала. Думала, наверное, что здесь спасется от голоду, вот пятеро их и собралося. И все без работы. Как жить? Совсем пропадають! Сердце мое разрывается, как их детей жалко! Бывало, дам своим по кружке молока на ужин, а своё схвачу за пазуху да к соседке этой, к Шуре, еще и хлебушка по кусочку отрежу:
- На, Шур... Детям-то хоть дай.
А она как бросится на колени, как начнёть мне руки целовать! Кинутся и дети к этому молочку, съедять моментом, а потом снова ждуть, когда приду.
 
Господи, страшней этого и нету, когда дети голодають! После войны-то, когда всё погорело и ни надеть нечего было, ни укрыться нечем… Ладно, не беда! Наскребу кой-чего, укрою вас, уложу. Выспитесь. А вот когда голод... Во когда лихо! Помню, наварю травы какой, чем-нибудь заболтаю и дам вам. Виктор съесть, он же съестной был, ты и вовсе этого в рот не брала, попадёть так-то картошечка или кусочек хлебушка и ладно, а Колька... Как начнеть того рвать от этой пишшы! Во когда лихо!
Ох, боюсь голода. И не дай Бог дожить до такого еще раз! Вот так-то другой раз лягу, и вдруг как всплывёть всё!.. Гоню, гоню от себя мысли эти: да отойдите ж вы от меня, отстаньте!  Нет, не хочу, не хочу и вспоминать про всё это! Вот так-то поговорю с тобой, а потом на неделю и расстроюсь. И сердце болить, и заснуть не могу… Да убери, убери ты его... закрой, и больше не открывай! Да этот, что слушаить... что записываить.
 
P. S.
Эти слова слышала я от мамы в восемьдесят восьмом, когда в магазинах почти ничего не было, за хлебом в Карачеве стояли очереди, брат привозил его и Брянска и мама, в очередной раз, напуганная приближением голода, всё сушила и сушила сухари.
 
*Палочками отмечали количество отработанных в колхозе дней, - трудодни.
*Брянск - сорок километров от Рясника.