Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.
Главная \ ПРОЗА \ ВЕДЬМА ИЗ КАРАЧЕВА. Невыдуманная повесть. \ Не знаешь, каким боком судьба к тебе...

Не знаешь, каким боком судьба к тебе...

Но молодость, милая, своё берёть. С неделю должно посидела вечерами дома, а потом опять начала ходить на гульбишша. А гульбишша эти устраивал нам ухажер моей троюродной сестры Шурки, звали его Васей и такой он был малый разделистый*! Одевался хорошо, все ребята курили махорку-самосад, а он – папиросы, нас семечками да конфетами угошшал и каждое воскресенье нанимал гармониста хорошего, а мы танцевали. Все завидовали нашему карагоду и мы так-то спросим да спросим Шурку:
- И где он только деньги бярёть на всё это?
А она:
- Да на лошади зарабатываить.
Ну, лошадь у него и вправду со всей деревни была справная*, сильная, но все ж не верилось как-то, что он столько денег… и только на ней?
 
А под Николу... Отстояли мы обедню в церкви, пришли домой и вдруг слышим: шум на улице! Выбегаем, а там... корову у Ханыгиных украли! И Ваську Шуркиного связанным вядуть, он, значить, вором оказался. Как мы поразилися! А сосед еще и говорить:
- Ну, что, красавицы, оттанцевалися теперича, отвеселился?
Как же я страдала, как мучилася! Мы то, дуры, веселилися, а обиженные Васькой плакали! И особенно жалко было эту Рипу Ханыгину, у нее ж шестеро детей было, и что ж она с ними теперя делать будить без молочка-то, чем кормить? Как она билася, как царапала голыми руками снег, прямо плашмя на нем лежала! Очень я страдала тогда, даже в этот день никуда не пошла и все винила себя и своих подруг.
 
Ну, а потом осудили этого Ваську. Не помню, сколько годов дали, но он просидел только до весны и убежал, сколотил себе шайку и стали они грабить на том самом месте, где сейчас Красные Дворики. Всё-ё тогда судачили об этом, но видеть... никто его вроде больше не видел. Закончилися и карагоды наши с модными гармонистами, но мы всё равно собиралися по вечерам у Шуры. И вот сидим раз у нее на крыльце, грызем семечки… А уже темно было. Смотрим так-то: крадутся к крыльцу трое и револьверты на нас:
- Тихо! Ни слова!
А куда ж тут слово-то? У нас и языки-то к небу приросли. Ни живы, ни мертвы сидим. И оказалося: Васька это со своими приятелями! Ну, подошел он к Шурке, взял ее за руку и говорить:
- Идем, я тебе что-то скажу.
Отошли они в сторонку, начали шептаться, а его приятели - конфетами нас угошшать.  А конфеты-то всё дороги-ие! Насыпали их нам прямо в подолы, мы и повеселели. Постояли Васька с Шуркой, поговорили, а потом попрошшалися эти ребяты с нами и когда уходили, то предупредили, чтоб мы никому ничего не болтали.
 
Настала жатва. Свою-то рожь мы с мамкой сжали быстро, а теперь надо было помочь Шуркиным родителям. И поехали мы в их загон, километров за десять от нашей деревни в лесу был. Приехали, стали жать. И мно-ого так за день снопов навязали!.. А к вечеру брат её приехал, наложил их воз целый и повез.
- Я, - говорить, - утром вернуся.           
Осталися мы с Шуркой одни.  Скоро и солнце стало заходить, надо ужинать да спать ложиться. Пошли в ручей за водой и наткнулися на диких пчел.
- Давай-ка мёда наберем! - обрадовалася Шурка.
- Не надо,- говорю.
Я-то знала, что если пчел тронешь, то они и ночью загрызть могуть, ну, а Шурка не послушалась меня и полезла в их гнездо. И вот смотрю: ка-ак лятить моя Шурка назад... а за нею – пчелы! Хорошо, что у нас шалаш был, мы - в шалаш этот да под одеялку! Здорово они нас тогда покусали, особенно за ноги, до-олго еще потом охали и стонали. Потом поели кой-чего, стали укладываться, а у меня всё-ё сердце колотится, как чуить что-то. И вот не успели мы улечься, слышу: по лесу - треск какой-то! А когда погода сухая, в лесу-то далеко-о слыхать!
- Слышишь?.. - говорю Шурке. - Кто-то в лесу лазить.
Прислушалась и она:
- Да это, наверное, какая-то скотина отстала от гурта да и блудить.
А треск все ближе, ближе... Я опять:
- Пойдем-ка под кустами спрячемся.
Только хотели нырнуть под них, а перед нами - трое! И сразу Ваську я её узнала да и тех, что с ним тогда были. Испугалася! Дрожу вся, а они подошли, поздоровалися, Васька взял меня за руку да и говорить:
- Ну что ты, Маня? Разве дам вас в обиду? Смотри, я и постоять за вас смогу.
И выташшыл из-за пояса два револьверта.
- Да я не боюся, - говорю. -  Это мы...
И рассказала, как нас пчелы покусали. Ну, посмеялися они, похохотали, а потом развели костер и уселися вокруг него. Через какое-то время стало совсем темно, потом луна показалася. Сидели мы с Шуркой, лакомилися конфетами, а Васька всё уговаривал и уговаривал её уехать с ним:
- Все-то у меня для тебя есть! - говорил. - И паспорт, и деньги...
А она отвечала:
- Как же я брошу мать, братца? Я же их тогда больше никогда не увижу!
- Но что ж делать? – он-то, опять: -  У меня тоже здесь и сестра, и дед.
Слушала я их разговор, но ничего Шурке не советовала.
 
Летом ночи коро-откие, скоро и рассветать стало. Ну, попрошшалися они с нами, пошли. Потом и конский топот послышался, а Шурка всё сидела и плакала. Плакала долго, тихо, а я даже и не пыталась ее утешить. Да мне и самой было крепко жалко ребят этих! Ну что их ожидаить? Можить, уже завтра словють их, посадють в тюрьму, а, можить, и постреляють. И еще думала: какие ж они красивые! Один - блондин рослый, стройный, а другой - чёрный, кучерявый, глаза бо-ольшие! И слова-то у них какие умные, но как же плохо, что разбойниками они стали, что бесы в их душах поселилися и погубють теперича.
 
Приехала домой, а мамка как глянула на меня, так и ахнула:
- Осунулася ты чтой-то. С чего бы это?
И пришлось всё рассказать. Сказала и про то, что, мол, какие эти ребяты умные да красивые, а она вдруг и говорить:
- Ну вот что, милая... На осень отдам тебя замуж, а то еще с бандитами спознаешься. – А потом как закричить: - Хорошие, красивые! Да грабители они, разбойники!
- Что ты кричишь? – я-то, в слезы: - Мне и самой противно, что конфеты их ела! Но как же получается, что такие красивые, а делають дела страшные?
А мать только одно и заладила:
- Чтоб я больше о них не слышала! Раз ты такая дурра, то отдам тебя замуж.
 
А в то время с нами в карагоде гулял Сергей Кадикин. Умный был, красивый, грамотный, мастер на все руки и очень мне нравился! Да и я ему - тоже. Но мать его не хотела в дом меня брать, все говорила:
- Бедная она, разута-раздета. Обувай ее тогда, одевай, только и будить на себя работать. - А жениться Сергею надо было, мать-то чахоткой болела. - Бери Ольгу, - все твердила. - Она и работящая, и с приданым.
 А эта Ольга и вправду была богатая. Понесёть, бывало, ковригу хлеба к Кочергиным и выменяить на что захочить.
Как кто такой? Да я тебе уже рассказывала, как расстреляли его, когда буржуев стали громить, как после умерла и жена, а дети осталися сиротами и меняли всё на хлеб. А что понимали-то? За ковригу хлеба - бери, что хошь! Эта Ольга и таскала оттудова вешшы разные, и славилася своими платьями бархатными, атласными наволочками, атласными одеялами. Как-то после Троицы приходить она ко мне да говорить:
- Знаешь, Мань, ныньча тетка к Кадикиным приехала и они будуть с матерью решать, за кого Сергея сватать. Пойдем-ка к ним под окно и подслушаем. У них там сирень густая, нас никто и не увидить.
Пошли мы. Ночь как раз тё-ёмная была! Присели возле окна под кустом, слушаем. И уж о чем они там сначала говорили, мы не застали, но слышим голос Сергея:           
- Жениться мне надо. Но Ольгу я не возьму. И наряды мне ее не нужны, а вот на Мане женюсь.
Ну, тут и пошло! Как начала мать сыпать:
- Да она тебе и штанов не сумеить залатать!
- А я и не собираюсь в латаных штанах ходить, - Сергей-то.
- Да ведь она голая совсем!
А он:
- И тем лучше. Не будить задаваться. Я здоров, силён, обую ее, одену.
Тут и тетка подключилася:
- Аннушка, - это мать Сергея так звали, - Маня девочка неплохая, на мордочку красивая. А какая порода у Писаренковых хорошая! Умные, труженики большие, ну а что вдовья бедность… С жениным богатством тоже жить плохо.
А мать и вовсе вскинулася:
- Я думала ты меня поддержишь, а ты за неё?.. Нет им моего благословения! Не быть ей в моем доме, покудова я жива!
А Сергей как бросится к двери! Да на улицу. Тутова и мы от окна бежать. Только прискочили к нам, только стали мамке рассказывать, а Сергей и вотон! Ну, поговорили мы с ним о том, о сём, а настроение-то у меня - хуже некуда! Думаю: передолиить* мать его, женится он на Ольге!  А она такая радостная сидить, смеется всё!  Потом стала собираться домой да и говорить Сергею:
- Пошли-ка, Сереж, пусть Маня отдохнёть. Мне-то что-о, а ей на работу завтра рано вставать.
А Сергей и согласился! И пошли они вместе. Ну, у меня сердце так и оборвалося, сижу и думаю: всё кончено. А тут еще и Динка с печки соскочила, затараторила:
- Вот и хорошо, вот и ладно. Пусть Ольга и выходить в их чахоточный дом! Когда заболеить чахоткой, так отец и вылечить её, он же у неё богатый.
А потом... Ну, а потом мне и не до Сергея стало.
 
Пришла я как-то вечером с работы, а мамка и говорить:
- Ты знаешь, приходили к нам сегодня от Кольцовых, просили разрешения приехать сватать тебя, а я и сказала им, что пусть приезжають. Правда, жених еще вместе с твоим отцом в солдаты призывался, но зато богатый.
Так я и села! И не знаю, что ответить?  А мамка уже приоделася, в хате прибрала.
Принарядилася и я, сидим, ждем. И вдруг Сергей приходить. Поздоровался, посидел немного, а потом и спрашиваить:
- Что это ты приодета нонче, принаряжена, да и в хате у вас...
А в дверь как раз и стучать! Подхватился он открывать, да и встретил сватов. Поздоровался с ними, пригласил садиться, потом подходить ко мне и шепчить:
- Так вот в чем дело!.. Ну, тогда я пошел.
И повернулся. И вышел. У нас же с ним до этого все споры шли! Я-то ему: вот, мол, не хочет твоя мать меня брать, а он:         
- Ну что тебе моя мать?
- Как это что? Приду я к вам, значить, в дом, а она и будить на меня косо смотреть?
- Ну и пусть смотрить, жить с ней я всё равно не собираюся. Отдельно построюсь.
Вот так всё и спорили.
А теперь, значить, за другого меня сватають.
 
Сватають, а мамка и завела опять свою песню: да у нас, мол, приданого нет, да нам и свадьбу играть не на что, а жених - успокаивать ее:
- Ничего мне вашего не нужно. Вот как стоит Маня, так и возьму её. Постель даже не привозите. Свадьбу сыграем за три дня, и вы к ней не готовьтесь, а завтра я мешок муки пришлю и машинку швейную.
Мать так и опешила, и не знаить, что ответить? Но позвала меня в чулан и говорить:
- Будем богу молиться, что такой-то человек к тебе присватался!
Потом вышла, объявила, что мы согласны, да влезла на лавку, сняла икону Спасителя, стерла с неё пыль и подошла нас благословить. Стала я рядом с женихом своим, глянула на него... И таким старым показался, таким некрасивым! Чуть в обморок не упала. Но стали сваты, наконец, прошшаться, вышла я их проводить, а жених мой нагнулся да и поцеловал меня. Ох, и как же это было противно! Потом сели они в сани, поехали. Посмотрела вослед… А лошадь-то у них белая! А на облучке-то кучер сидить, ковер ноги жениху покрыл. А во красиво! Тут и мамка посыпала:
- Боже мой! К нам-то, к бедным, и такой человек присватался! Богач с десяти деревень. Как подруги-то завидовать будуть!
А я вошла в дом и ка-ак пала на постель, как зарыдала! Меня и унять-то никак не могли. А тут еще и Динка всё сидела рядом и сыпала:
- Если ты такая дура, то поплачь, поплачь! Можить, дури и поубавится. Богач! Да на что тебе его богатство? Хлеба наобещал! Да не буду я и есть его хлеб!
 
Стали тут и соседи сходиться, тетка Чичиха пришла, запричитала надо мной:
- Манека, доченька! Не выходи ты за него. То-то ж трудно жить не по любви! Я сама за неровню вышла, мне тогда и было-то годков пятнадцать должно. Да мой еще жалостливый был, скажить так-то: «Машенька, иди-ка погуляй!» Пойду, погуляю с ребятами, с девчатами, а как домой ворочаться... лучше б в тюрьму!
Пришли и подруги. Кто поздравлять стал, кто отговаривать. Но их дело что? Поговорили, посудачили да разошлися, а я и осталася одна со своим горем. Кто поможить?
 
И квартировали у нас в ту пору солдаты. Приходють как раз, а один из них, Иваном звали, аж и испугался:
- Что это с вами? Все будто живы, а ревете, как коровы.
Рассказала ему мамка всё, а он и стал ее упрашивать:
- Зачем вы губите дочке жизнь? Во, моя сестра тоже вышла за такого, да прожила, бедняжка, годков пять всего и зачахла. И оставила сиротами двух деток. -  Мамка опять запричитала: богатый он, мол, мельник... а Иван: - Ну что вы заритесь на богатство-то? Вон, какие богачи были и где они теперь? Все на Соловках да в Сибири. Так и с мельником вашим… еще не известно, что впереди его ждет?
Но что ж делать-то? Свадьбу решили сыграть за три дня, а это значить: завтра, рано утром, жених пойдёть в церковь и там, после обедни, прокличуть, что такой-то и такая-то венчаются, тогда уж трудо будить отказаться. Как не довести до этого? Ведь ночь уже. Тогда этот Ваня и говорить:
- Пиши записку, что, мол, из-за болезни матери...
А писать-то я не умею! Ну, он сам написал ее, оделся, взял винтовку и пошел. Солдаты тогда с винтовками не расставалися, вот и он пошел с ней. Пошел, значить, но что-то ско-оро вернулся и говорить:
- Вручил самому жениху. И сказал еще, что ответа не нужно.
И вот тут-то только тяжесть с меня ужасная и слетела!  Уж так я обрадовалася, так обрадовалася, что вроде бы меня только-только из тюрьмы выпустили.
 
Но ночь мы всё равно спали плохо, на утро мамка и вправду заболела, а я хоть и пошла на работу, но ноги чуть ташшыла. Пошла, а Сергей и встретил:
- Ну, что?.. За богатого выходишь? Хлеб теперь вволю есть будешь? Думала, что со мной с голоду помрешь?
Что я могла ему ответить?.. Да завернулася и пошла. А должна была идти как раз мимо дома жениха, так что? Во-от такой-то круг по железной дороге сделала, чтобы только мимо не идти! Ведь всё думалося: а вдруг встретить, что тогда скажу? А когда ушла на работу, то всё ж приходили от жениха:
- Что у вас тут случилось, Алексевна? С такой охотой просватали, а теперь...
Мамка и начала опять своё: да вот, мол, нет у нас ничего… да вот, если б жив был отец, разве так жили? Те уговаривали ее, уговаривали, но так и ушли ни с чем, а на другой день и сосватали этому мельнику Дуню, в другом краю деревни жила… 
Ча-асто я потом видела эту Дуню, всё они мне встречалися, когда я с работы шла: как везёть ее мельник в коляске!.. Вся в атласах, в бархатах, по ветру шарф развивается! Девчата, бывало, всё так-то и скажуть:
- Что, завидно, нябось?
А мне... Как станить мне жалко эту Дуню! Аж сердце зайдется.
Что потом было…  Потом разорили, раскулачили этого мельника, отняли мельницу, отняли коров, лошадей, только хату одну и оставили. Но самого Федора не тронули, так он что? Ка-ак засел в этой хате, так больше никуда и не вышел. Дуня пошла с нами на фабрику работать, а он - за детками ухаживать. И вот я-то недалеко от них жила, а видеть его... больше и не видела. Так, раз один, должно, на крыльце сидел, а то и выходил-то, когда стемнеить. Выйдить так-то... или дров нарубить, или воды из колодца наносить. И как же они бедствовали! С хлеба на воду перебивалися. Платили-то тогда на фабрике нам как?.. Видимость одна. А дети у них плодилися, четверо уже было, когда он заболел чахоткой и помер. Вот и осталася Дуня одна с цельным выводком. Так-то, милая, не знаешь, каким боком судьба к тебе повернётся.
 
А тогда-то радовалася я, что Дуню ему сосватали. И спать легла рано, и спала, как убитая. Приходили подруги, поздравлять с нареченным, а мамка не давала меня будить и говорила, что никакой свадьбы не будить.
- Во, - шутили, - вечером сосваталися, утром рассваталися.
А Сергей так и не пришел. Да я и не ждала его... знала его характер.  

Повесть «Ведьма из Карачева» в электронном или печатном виде можно приобрести на сайте издательства Ридеро https://ridero.ru/books/vedma_iz_karacheva/