Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.

Ну и характер!

Обзавелася я тогда коровкой, а она такой хорошей оказалася! Молоко жирное, желтое было, мамка как понесёть его на базар, а там ее и ждуть уже, встречають. Потом и поросят завела. Без коровы-то трудно с ними, а с коровкой-то... Плеснешь им молочка в корыто, а они и сожруть все, что ни намесишь. Вырастишь, продашь...
Как ты думаешь, легче так прожить было? А раз так-то зарезали поросенка и собралися его засолить. Пошел Сенька в магазин, купил яшшыков, разбил их, чтобы вечером по-своему сбить, а дошшечки с гвоздями и положил на грубку*. 
- А то ещё, - говорить, - дети ноги наколють.
Что б сразу повыташшыть гвозди-то эти!.. И вот вожусьяя так-то дома и слышу: Витька мой во дворе заплакал! Выбегаю, а он оказывается снял с грубки эту дошшечку с гвоздями да и наступил на нее. И наколол ногу.  Выхватила у него эту дошшечку, нашлепала по заднице, на ногу и внимания не обратила, - крови-то нет, ну и ладно, - а он часа через два и застонал: ножка болить, да ножка болить! Посмотрела опять, ничего, вроде, нет. Уложила спать, а он ночью снова: ох да ох, ох да ох! Я, по своему неразумению, народными средствами лечить стала: растопила сала свежего, ножку этим салом растерла. Вроде бы и полегчало ему, а к утру... А к утру уж так застонал мой Витя, так застонал, что и на крик закричал. Сенька проснулся, как глянули!.. А нога у него уже вся синяя. Подхватилися да в больницу, а там:
- Сейчас же надо делать операцию!
 Вот и начали эту ногу резать. А она уже не только синяя, но и черная прямо сделалася. Главный врач как поглядел:
- Это гангрена. Отнимать надо.
А я - ни в какую!
- Нет, не будет этого! Лучше пусть помреть, чем с этих пор и без ноги!
Ведь три годика ему тогда всего и было!
Врач - опять:
- Вы же ребёнка погубите! Сами его убиваете.
Нет, я - своё!
 
И так три дня прошло. А я-то не сплю, всё рядом с Витькой моим сижу, - шататься аж стала. Ну, пришел Сенька сменить меня, ушла я домой отдохнуть. Поспала сколько-то, прибегаю опять в больницу, глядь: а Витьки моего и нету в кроватке! Где ж он?.. А фельдшер мне и шепчить:
- На операцию его понесли. Ножку отнимать будут.
Я… где была! В глазах у меня все потемнело! Не помню, как и вскочила в эту операционную… а Виктор мой уже на столе ляжить и сестры все готовять. Схватила его со стола да в палату! Через какое-то время вот он, врач приходить:
- Сумасшедшая! Что вы делаете!
- Отойдите! - кричу. - Это мой ребенок!
А сама и не помню себя! Реву… сил моих нетути!
Он ругаться, кричать, а я ни в какую!
 
На другой день опять меня вызываить. Вхожу, а он так это приобнял меня за плечи и говорить:
- Вы устали, Мария. Поедемте-ка со мной в театр. Отдохнете там. 
А я ка-ак отскочила от него!.. Да кричу:
- Как же это я поеду? Ребенка больного брошу и поеду?
- За ребенка не беспокойтесь, - опять подходить ко мне. -  Я к нему сестру приставлю.
- Да вы что? - уж и уходить от него наладилася: - Значить, я пойду в театр развлекаться, а ребенок мой тут страдать будить? Какая ж я мать после этого? Не-ет, не быть по-вашему.
И что ж ты думаешь? Как привязался ко мне! Как только обход сделаить, так и вызываить, и вызываить. И каждый день. Думаю себе: ну, что такое? Можить, ему деньги нужны? Сказала мамке, а она пососкребла дома всё, что было, и принесла.
Пошла я к нему, подаю эти деньги, а он и засмеялся даже:
- Да мне совсем не это нужно!
- У вас же семья есть! - догадалась я, наконец-то, к чему он клонить.
- Ну и что? – опять смеется.
- Не-е, и забудьте вы это. И никуда я с вами не пойду.
Еще раз ему отказала, еще, а потом он и заявляить:
- Знаете, вам надо из больницы уйти. Ребенок должен один остаться.
- А что? - говорю - Место я, чтолича, тут пролежала? Я же в палате кому воды подам, кому лекарства.
- Мы и без вас обходились.
Да потом отлучилась так-то, прихожу, а Виктора опять и нет! Где он? И оказалося, что в другую палату его перевели, и койка ему там уже стоить, а для меня койки и нет.
Ну, раз так!.. Вечером приходить мамка, а я к ней:
- Иди-ка за извозчиком.
А сама схватила Виктора в одеялку и на улицу!  Сажусь в карету-то, а врач этот и выбегаить на крыльцо:
- Куда ж вы больного ребенка увозите? Ну и сумасшедшая женщина! Ну и характер! - кричить вослед.
 
Приехала домой... и тут только одумалася: что ж я наделала! От врачей увезла. Что я с Витей моим теперь делать-то буду? Сижу, реву... Смотрю, Калин Максимыч приходить, фельдшер из этой больницы:
- Вот, пришел вас проведать, - говорить. - Я знаю, в каком вы сейчас состоянии. Не волнуйтесь, сейчас я перевязочку сделаю.
Как же я обрадовалася!
- Милый вы мой! Дорогой мой Калин Максимыч! Да не оставьте вы меня в беде, неразумную.
Хороший был дяденька... царство ему небесное! Немец, а такой добрый, тихий.
Вот и начал он к нам приходить, перевязки через день делать. Потом - и через два... Ни мази, ни лекарств никаких не приносил, а только боровым раствором и лечил. Пойду я так-то в аптеку, наберу этих пузырчиков, а он сейчас бинт смочить им, уложить. Ванночку каждый раз теплую сделаить и чу-уть марганцовки туда, вот и начала нога у Вити заживать, потом и на костылях пошел, а вскорсти и их бросил.
Так-то и осталася нога у сына, хоть вся и изрезанная врачами, но все ж своя.
 
Ну, а со мной и началися с тех пор приступы сердечные. Правда, сердце и до этого побаливало, а теперь и вовсе: как забьется, заколотится! Обомру вся, воздуха мне не станить хватать… задыхаюсь прямо! И вот пошла раз в больницу, а мне и назначили уколы. Сделали первый. Плоховато что-то от него стало, и цельный день мне как-то не по себе было. На другой день еще один сделали, а я вышла после него из больницы и не знаю: куда мне итить? По сознанию-то понимаю: во-он тот магазин... должна я дойти до него, повернуть... там-то и автобус Сенькин останавливается. А решиться не могу. Такое состояние, как вроде шла я куда-то и вдруг пропасть передо мной разверзлася. Присела так-то на лавочку, сижу. Сенькин товарищ подходить:
- Что ты сидишь тут?
- Да так... отдохнуть.
А он меня под руку да говорить:
- Пойдем-ка... Сейчас Сенька проезжать будить.
Поглядел, видать, на меня-то, а я... Как ненормальная какая. И вот, помню, ведёть он меня к автобусу, а я вроде как упираюся: и куда он меня ташшыть? Но тут Сенька подъехал и довез меня до дому.
 
Рассказала я ему потом, отчего все это со мной приключилося, а он и отвёз меня к старенькой такой женщине-врачу, ча-асто он ее до дома подвозил. Обследовала та меня и говорить:
- Кто ж вам уколы эти прописал! Вам же их ни-икак нельзя делать! – Во как, милая! - Да и вообще: никаких лекарств принимать вам нельзя, а когда приступ начнется, то надо лечь и компресс холодный на сердце положить. Да что б тихо возле было, никакой суматохи, шума. Ну, а когда сердце обойдется, потихонечку и встать можно, только не сразу, не рывком.
Вот так и начала делать: как только плохо станить, сразу Сенька окно настежь, детей на улицу, чтобы шороха никакого не было, даже часы остановить, да и сам тихо-онечко ходить и только компрессы холодные меняить. Отлежуся в тишине, отдышуся понемногу, сердце и обойдется. Так-то и вразумила меня та старенькая женщина-врач, так-то и лечила... царство теперь и ей небесное! 
*Грубка - верхняя полка на русской печке.