Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.

Ох, не гут война!

Мама в черн
Началися морозы и немцы все же впустили нас в хату. Отгородили мы себе уголок за печкой, там и толклися. 
Чем питалися… 
Да тем, что бог пошлёть, немец-то угошшал нас чтолича? Когда скот губили, так пойду, наберу требухи, печёнки, селезенки... они ж всё это выбрасывали, потом вымочу в воде, накручу, котлет нажарю, вот и едите. А как-то и картошкой запаслися, правда, подмороженной...
А вот так… Уже поздней осенью, привезли они себе машину цельную, да и оставили на улице, а тут ночью – мороз, картошка эта и примерзла. Что ж, есть они такую будуть? Они себе и не мерзлой привязуть. Ну, мы взялися, да и перетаскали её к себе. Зальешь, бывало, её водой холодной на ночь, утром отваришь, натрешь, потом и печешь пирожки, да еще требухой заправишь. Надо ж было есть что-то? Вот и промышляли, как собаки, где что ухватишь, то и твоё.
 
А после войны-то… расплачивалися за эту удаль свою: как что, так и вызовуть в энкавэдэ, и начнуть выспрашивать кто и чем жил при немцах? Помню, призвали меня повесткой, прихожу. Липатников сидить:
- Ну, что, Сафонова... – развалился на стуле. -  Слышали мы, что шубу при немцах продавала?
- Какую шубу? - глаза аж вылупила. - Никакой шубы у меня и сроду-то не было!
- Да вот, говорят, что была, и что ты немцам её…
Ну, тут я и не выдержала:          
- А хоть бы и шубу! А хоть бы и продала! А хоть бы и немцам! Вы ж поуехали, нас с детьми побросали, так что ж нам делать оставалося? Тут и шубу, тут и всё продашь, лишь бы что было.
- Ты мне этого не рассказывай! – По столу-то… кулаком. - Меня это не интересует. Ты про шубу давай...
- Да-а, знаю. Вас не интересуить, чем мы тут жили... А про шубу вот что тебе скажу: некогда мне было за шубами смотреть и за теми, кто их продавал, детей надо было кормить, обувать-одевать.
- Ну, знаешь что, - из-за стола поднялся, - я сейчас свидетеля призову.
Гляжу, входить одна знакомая, а я как накинуся на нее:
- Забясилася ты, чтолича? Какую такую шубу я продавала, когда?
Досада ж! Ты подумай только, день цельный я потеряла из-за них! У меня ж на огороде-то дел сколько, а они... с допросом с этим. Липатников опять как заорёть:
- Замолчи! Я тебя посажу сейчас.
- Сажай, - говорю, - сажай! Пусть дети мои сиротами останутся.
Вотон, милиционер входить, да сов меня в другую комнату… а там кушетка стоить, солнышко в окно светить. Как легла я на эту кушетку... А во хорошо! Не помню, заснула ль, нет ли, но полежать… полежала. Потом дверь отворяется:
- Уходи, - опять Липатников на пороге.
- Ух, - говорю, - хорошо-то как у вас тутова! Я б и ишшо полежала.
- Уходи отсюда! Ты, Сафонова, фанатик.
- Какой такой ханатик? - спрашиваю.
- Да ты правду говорить не хочешь, как тут при немцах...
- А что я тебе буду говорить? Побыл бы сам, так увидел бы, а то удрал, а нас тут с детьми оставил правду разведывать?
Ну, ничего он... Выгнал только, по-ошла я.
Спрашиваешь, какими немцы были?
Да разными... И добрые среди них были, все так-то хоть печеник какой вам сунуть, и совестливые попадалися. Выстираешь, выгладишь ему белье, а он и дасть буханку хлеба. А были и издеватели. Сварила я раз щи из крапивы, приправила требухой, а она ж пахнить-то... не мясом жареным. И вот сидите вы, едите… Смотрю, Курт входить. А вре-едный немец был! Посмотрел-посморел на вас, носом так-то подвигал, поводил, а потом подошел к столу, перегнулся через Виктора да как плюнить в щи!
- Руссишь швайн! 
Свинья, значить, по-ихнему… Покачала я головой, покачала, да вылила миску и налила другую.
 
Тогда их сила была, вольно себя вели. Бывало, поставють так-то машину возле дома, вот и ходи возле нее, и рассматривай, ребятишкам и посидеть в ней разрешали. Если идти куда нужно, так и иди себе, никто не задержить ни днем, ни ночью. Это уже потом злыми стали, как собаки, когда их на Волге трепанули, да еще и партизаны стали пошшыпывать. Такое началося, что и из хаты лишний раз не выйдешь, а если и пойдешь куда, так только по шоссе. Рипа как-то наладилася к своим на Бережок да свернула с моста, хотела пройти как покороче, по полю, и вдруг слышить: фью-юк мимо неё! Оглянулася, а это солдат стреляить, да еще тот, что у нее на квартире стоял. Подхватилася да к нему:
- Ты что, забясилси чтолича?
А тот:
- Приказ, матка. Никс там ходить.
 
И вот так-то... Пойдешь на Рясник свекровь проведать и не знаешь, вернешься ли? Вовси озверели! Ведь в сорок первом-то вроде как прогулка у них была, без остановки ехали. Лето ж сухое, жаркое было, что им было до Москвы промахнуть на своих машинах? Они б и до Дальнего Востока проскочили, но осенью как заморосило!.. Вот дожди-то их и затормозили. Бывало, завязнить машина в грязи, как сбягуцца: ва-ва-ва-ва!.. Гормочуть-гормучуть по-своему, потом уцепюцца за эту машину, выволокуть. Проедить сколько-то... опять увязла! Снова таскать. Ругаются, кричать! Пробка собьется... Дороги-то наши какие? Грязь да топость, особенно туда-то, на Орёл, там, нябось, и с моторами машины ихние заливалися. Вот это-то и погубило их… дороги наши да непогодь, узнали, как по России ездить!
 
Потом снег пошел, морозы ударили. И молодые немцы сначала не поддавалися морозам этим, даже пробовали в одних мундирчиках бегать, ну а те, кто постарше... если мороз сильный, как намотають тряпок на голову, на ноги! Они ж пло-охо обуты были, сапоги-то ихние широкие были… И что за фасон такой? Как ступить в сугроб, так сразу и полные снегу. Бывало, и не показывайся на улицу ни в валенках, ни в рукавицах, а то повалють, снимуть и ни-икаких тебе расчетов. Пошла раз к Листафоровым в перчатках, а они на краю города встретили и сдернули с рук. Да и летом сапоги сняли. Я-то всё-ё берегла их, а потом и думаю: чем в сумке таскать, дай-ка надену. И когда нас опять из хаты выгнали, надела, пошла, а немец подскочил, толкнул... упала я, а он и снял их. Правда, потом указ от Гитлера вышел: за грабеж – расстрел. Ну, грабить они, конечно, не бросили, но все ж не так нагло это проделывали, как раньше и что стали удумывать: присмотрють у кого что можно взять, придуть, семью арестують... а то и расстреляють как за связь с партизанами, а сами и забяруть что надо.
 
Пришли раз и к нам. А у меня еще поросеночек уцелел, под полом мы его прятали, и такой смирный был! Наваришь ему кой-чаво, наесца он и спить себе. Бо-ольшой уже вырос, жирный, а еще кур штук семь оставалося. Вот как-то и высмотрели, паразиты, все мое хозяйство, и пришли. Вышел один на серёдку хаты да как топнить ногой, ладонь - к уху и слушаить. А куры-то… они ж всегда на стук всполошатся! Да и поросенок хрюкнить, не удержится, свинья и есть свинья, это тебе не корова, та молчать будить. И вот, значить, когда топнул ногой-то, пятух и выдал все мое хозяйство, разом и нашли мою живность. А потом еще и телят наших обнаружили, что в снегу были зарыты...
Да это когда немцы коров тельных резали, то телят выбрасывали, а мы насбирали их, сложили возле дома в снег… хотели-то потом засолить, если соли достанем. Кто ж его знаить, бываить такой голод начнется! А немцы и обнаружили этих телят, и сели протокол писать: за связь с партизанами, мол...
Ну да, думали, что этих телят мы для партизан спрятали. Да загнали всех в комнатушку, а Динку уже расстреливать повели. Надела я и на вас белье чистое, сидим, ждем выстрела... а они уже свинью нашу зарезали, кур моих сидять, жруть. И вдруг фетфебель входить. Взял протокол, потом зашел к нам в комнатушку… а вы си-идите, как тараканы какие на печке, глазами лупаете. Поглядел, поглядел на вас, да взял и порвал протокол этот, и швырнул в печку. Понимаешь?.. Видать, жалость проснулася, подумал, нябось: и за что их расстреливать? А, можить, и своих детей вспомнил… Ну, опомнилися мы чуть, глядь: Динка входить! И чех-переводчик за ней:
- Полешьте на пештю, - говорить и объясняить: ничего, мол, вам пока не будить. Во как, милая... Так что если б ни фетфебель этот, так и постреляли б нас из-за телят, а так арестовали только и из хаты выходить уже не разрешали, только попрошу так-то:
- Да выпустите ж вы меня хоть корма корове дать.
Выпустють, а патруль следом и топчить…
Да потом… Потом дело дошло до комендатуры, она как раз напротив нас была, а там немец добрый был, Энсом звали. Узнал, что нас из хаты не выпускають, и пришел. Рассказала ему всё, а он вызвал тех солдат, расспросил, и ослобонили нас. Но с тех самых пор Виктор мой запаха свежего белья и не выносить, дай ты ему какое-нибудь поношенное и все тут! Видать, на всю жизнь впечатлилося, как в чистом белье сидел и ждал, когда расстреливать поведуть.
Повесть «Ведьма из Карачева» в электронном или печатном виде можно приобрести на сайте издательства Ридеро https://ridero.ru/books/vedma_iz_karacheva/