Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.
Главная \ ПРОЗА \ Гл. 13 Окраины сна.

Окраины сна

1983-й

Лицо у него - словно с фотографий девятнадцатого века, - удивительная чистота и открытость, - а глаза… Они могут вдруг потемнеть или стать светлее, - от его настроения.

Никита Летов…

- В детстве у двоюродного брата был букварь, а у меня – не было, но зато кто-то… уже и не помню кто, подарил мне немецкие лезвия. – Он сидит как раз под еловой веткой с несколькими большими шишками, которую я накануне Нового года приладила к книжному шкафу. – Так вот, дам брату лезвие, а он и разрешит посмотреть две страницы букваря, дам ещё – следующие две. - Как же «к лицу» Никите и эта зелёная ветка, и радужная гирлянда, растянутая на шторе окна!  - А рисовать начал так… - Он подносит к губам мою красивую кофейную чашечку, какое-то время держит на весу, словно нюхая кофе, прежде чем выпить, а потом, сглотнув немного, ставит на блюдечко, слегка поглаживает: - Немного из детства… Была у нас в доме икона Иисуса. Красивая икона.  Даже и теперь – перед глазами. – Замолкает, словно вглядываясь в ту самую икону, а потом, даже слегка вздрогнув, продолжает: - Всей семьёй мы часто молились на неё, а раз я и говорю деду: «Вот возьму и нарисую такую же».

- Д-а, весьма смелый поступок для мальчишки, - усмехается Платон. – И что ж дед?

Никита неспешно возвращается к нам из своего детства, и я уже вижу его привычную открытую улыбку:   

- А дед отругал меня здорово! И не только отругал, но и не разрешил даже подходить к иконе.

- Ну и суровый дед у Вас был, Никита! - смеюсь. – Как же так можно… с внуком-то?  

Никита всё так же улыбается, но глаза его темнеют, и он снова поглаживает чашку:

- Но всё же, украдкой от деда, написал я тогда Христа и вот…

- И вот стал художником, - подхватываю я.

 

Еловая ветка с шишками уже не висит над нашим столом, и мы слушаем, принесенную Летовым, магнитофонную запись писателя Владимира Солоухина*: евреев в войну на фронтах не было, все отсиживались в тылу; наша нация вырождается из-за них; в чека были почти одни евреи; террор при Сталине* - дело рук еврейского окружения, а вождь не виноват…                                                                          

Когда магнитофон замолк, встала, выключила его и обернулась:

- Никита, зачем всё это Вам… художнику?

Его непонятная улыбка, опущенные глаза… И тогда Платон:

- Нет, это – не речь Солоухина, а подделка. Не берите её, Никита, в голову.

 

Сельские гравюры Кожевина, расплывающиеся в цветовое пятно акварели Златогорского…  Это я с Платоном и Никитой - на Выставке местных художников в честь приближающегося двадцать седьмого съезда КПСС.

Скульптурные композиции Козлова «Андрей Рублев» и «Хор»…

- Как фигуры-то «Хора» вытянуты… Смотрятся, словно орган.

Никита улыбается чуть удивлённо, но не отвечает. 

Пейзажи Юрия Махонина, Ларькова…

- Никита, что же так мрачны пейзажи Ларькова? Совсем другие краски. Ведь раньше радостными были, светлыми.

И снова – лишь улыбка. Тогда – Платон:

- Наверное, потому, что он недавно вышел из лечебницы для душевно больных.

А вот и работы Никиты: витражные листы «Доменная печь», графический мужской портрет и такой же женский.

- Интересный портрет, Никита. И кто ж это? – взглянула искоса, улыбнувшись.

- Жена, - бросил, не ответив взглядом. 

- Да нет, Никита, это – не Валя. Хотя и видела её всего несколько раз, но… Но скорее этот портрет - «вариация на тему».

Ну да, он согласен, так и хотел…

- И вариация удалась. Отлично!

Снова - только улыбка.

Потом Никита провожал нас. Весело кружил снежок возле вспыхнувших фонарей, а он…

А он почему-то говорил и говорил о «гнезде» Худфонда*, о том, «кто есть кто» из художников, о разнарядке на «Орден трудовой славы», который очень хотел получить Навков, председатель Союза местных художников, а он… 

- А я, как секретарь парткома, предложил отдать Кожевину.

Тогда Навков поехал в Москву и по блату выхлопотал еще один, а он снова настоял отдать ветерану-рабочему.

И кружил, кружил мягко и лениво снежок, жемчужинами светились отдалённые фонари и монолог Никиты о «гнезде» долетал до меня лишь отдельными словами, фразами, - не хотелось слышать ни о «кто есть кто», ни об «Орденах трудовой славы», - но интонации его голоса были мелодичны и желанны, а в душе ютилось чувство удивительной радости и благодати. 

 

Летовы - у нас.    

А сегодня первый день двадцать седьмого съезда, и с докладом выступает «новый вождь» Центрального Комитета Партии Михаил Горбачёв*. С удивительным докладом. Словно открылись двери и ворвался ветер.

Браво, Михаил Сергеевич!

- Платон, Никита, Валя, важное что-то свершается! Давайте выпьем за исполнение надежд, а?

Ах, как же здорово вот так, со сходными чувствами - за столом!

 

Ослепительное, до рези в глазах, солнце. Пыль от ещё не закрепленной травой земли, обрезанные, изуродованные деревья.

Еще и в троллейбусе звеняще-шумно.

Кажется, всё, - и в природе, и во мне - распадается на какие-то составляющие. Неприятное, изматывающее чувство.

И на работе: изрытый канавами двор, грязь стройки, кабинет, затопленный всё тем же раздражающим ярким солнцем!  Нет, не могу оставаться здесь.

Но куда? Ведь до эфира еще далеко.

И выхожу во двор. И иду в свой уголок меж забором и стеной студии. Но там стоит чей-то мотоцикл. Присаживаюсь на него, смотрю на еще голые березы.

Нет, и здесь не то! 

И ухожу в свои улочки. Они совсем рядом, за телецентром, только выйти за ворота. Иду по тропинке, вдоль забора. У обочин - первоцветы. Они еще не распрямились, - словно боятся оторваться от земли, - но в них столько дразнящей радости! Медленно, чтобы не спугнуть врачевание, иду по подсыхающим тропинкам вдоль палисадников. Квартал, другой, третий… налево, направо, еще направо… И уже радуюсь чуть пробившейся травке, разбуженным почкам деревьев, готовым вот-вот выпустить затаившуюся жизнь листьев.           

Лавочка возле дома, напротив - безлюдные дачки. Сажусь, закрываю глаза: тишина, свист синичек, писк воробьев… Господи, счастье-то какое!.. сидеть вот так и просто слушать!

«И понемногу душа ее наполняется покоем…»

 

Уже трижды позировала Никите, - предложил написать мой карандашный портрет, - пойду и завтра. Не знаю: закончит ли? Ведь Валя уже косо поглядывает на меня, а как-то бросила:

«Ну, уж слишком долго тебя пишет! Слишком долго и тщательно.»

Не к добру это. 

 

Робкая травка - сквозь прошлогоднюю, сухую, запахи зелени после первого апрельского дождя… В этом году так ярко во мне ощущение весны, словно чудо – вот-вот!

Но знаю: весна, вытеснив из души мой зимний, устоявшийся покой, вновь готовит мне обман. И так маюсь до поры, пока ни задышат деревья прозрачными листочками, ни зазеленеет трава, ни начнёт заколдовывать каждый куст, лопух, одуванчик, - только тогда и начинаю забывать об обмане, только тогда и перестаю ждать от весны каких-то чудес и вижу: чудо - она сама.

 

Мы - у Летовых... Никита показывает свои графические листы: война, материнство, мир, искусство всех времён. Что ж он всё говорит, говорит, словно боясь остановиться? И дыхание у Никиты со срывами, и губы сухие. 

  Но вот - и я:

- Этот лист хорош по композиции, только вот левый угол… Кони. Они как бы тянут лист вниз.

- А в этом, - уже Платон: - в нижнем правом углу клейма перегружены деталями, надо бы поменьше.

А Никита, хотя уже и молчит, но взволнован. Никита, что ж Вы так? Ведь не судим же!

- И еще… - Платон, ну не надо! – Всё похоже на первомайскую демонстрацию. – Платон, ты же видишь, что Никита… Но он опять: - И даже ребенок на плече у отца.

- Ну причём здесь демонстрация? – Пытаюсь остановить его: - Ты посмотри, какой рисунок у Никиты точный, гибкий, какая прорисовка тонов…

Благодарный взгляд Никиты… и голос Вали из другой комнаты: «Гости дорогие, а не пора ли нам… »

Обжаренная картошечка, грудинка, огурчики, домашнее винцо. Хлопочет Валя, угощает, улыбается, но… Но почему Никите – ни слова! И мне уже неуютно от этого, неудобно, а тут еще и Платон:

- Любить искусство, это еще не значит любить людей. Живопись, литература только подсказывают путь к любви.

Ах, как же некстати он - с этим! 

Но чуть захмелевший и светящийся Никита:

- Так что же спасет нас? – ко мне.

- Любовь, - это уже я… почти только ему.

И он вспыхивает еще ярче.

 

Эта вечная забота: чем бы накормить семью?.. В магазинах-то полки пусты, а на базаре всё втридорога, вот поэтому - и «ночные бдения», и нервы ни к чёрту!

А лечусь вот так: когда еду троллейбусом, то смотрю вверх, а, вернее, поверх людей, зданий, и сколько же радостного успеваю впитать из этой получасовой панорамы! Вот и сегодня: деревья уже просыпаются, а над ними – веселые, чистые, буйствующие облака в бирюзе зовущего неба!

Наверно, природа – не только «магия, уводящая нас от повседневности», как писал Бернард Шоу*, она подсказывает нам о чём-то самом главном, но мы еще не умеем читать её подсказки…

 

И снова втроём – на открытии выставки Юрия Махонина с картинами тютчевских мест… Тихо. Только щёлкают затворы фотоаппаратов. И Никита - рядом, а я:

- Нет, и всё же Махонин и поэт Тютчев – «из разных опер»! Фёдор Иванович парит, а Юрий слишком приземлён.

Молчит Никита… Но вдруг его потемневшие глаза – передо мной, и в них - переплетённые радость и горесть. И голос: 

- Кто хоть раз познал горечь любви...

Уношу их с собой.

И дома - словно миг праздника освящённого!

 

Лишь к концу апреля вдруг потянуло теплом, прошли тихие дожди и тут же розовато-зелеными листочками залохматились деревья, вспыхнула пронзительно-радостная зелень трав. 

Бреду почти сельскими улочками Лубянки, петляющей вдоль Десны. 

Под склоном, у берега, в зарослях ивы уже настраиваются соловьи, глухо ухают лягушки, да и вдоль улицы, из палисадников и над заборами, зазывно весело выглядывает цветущая сирень, тянутся к облакам свечи каштанов.

Обновление и торжество природы… Ну почему вот эта береза каждый год молода и прекрасна, но не я! Ах, цвела бы и во мне неуёмная радость, если бы малая толика этого обновления досталась и мне, но… Грустно замечать пигментные пятнышки на щеках, морщинки у глаз, губ, особенно ужасна вот эта, у рта, она - словно знак скорби, и я всё разглаживаю её, разглаживаю… Как же несправедлива природа! Старить моего «телесного болвана», но не загасить желания влюблённости. Сегодня приснилось: спускаюсь по какой-то лестнице, а впереди меня уже спрыгивает на землю мужчина, подает мне руку, протягивает обе...

Да-да, это - он!

 

Ночевала в Карачеве и только что приехала.

Сегодня мне на работу к трем, а уже первый, и надо приготовить обед, потом - как-то и что-то с собой… плохо выгляжу, да и голова побаливает. Глотаю таблетку. Так... Теперь надо быстренько бросить котлеты на сковородку, а пока жарятся, разогреваю картошку, - хорошо, что накануне стушила, - и бегу в зал, включаю массажер для лица… Вроде бы и румянец вспыхнул! Еще что? Да! Надо успеть соснуть минут пять, а пока зову Платона обедать. Потом бросаюсь на диван, затыкаю уши бирушами и почти сразу отрубаюсь.

Уже четверть третьего? Надо спешить. Кофе! Завариваю, пью на бегу. Что еще? Немного брови подвести, щеки подрумянить, губы подкрасить. Да, сережки не забыть!.. мои любимые, серебряные, с искусственными бриллиантиками. «И всё равно дорого! Сто тридцать семь рублей!» - мелькает каждый раз. Сегодня надену венгерскую черную кофту, еще белую, с жабо… Так, вроде бы всё. Ничего я?.. Вот только туфли. Хотя и нравятся, но палец на левой ноге при ходьбе побаливает, а ежели стоять - так просто прелесть. Ладно, сейчас расхожусь. Пока спускаюсь по лестнице - еще «не в ритме», еще «не вошла», но когда иду к остановке, то - «уже»… Как там, у американцев? «Казаться, чтобы быть»? Ну что ж, так и «держать»!

 

Никита ставит мой портрет у книжного шкафа и опять говорит, говорит, но словно прислушиваясь: что отвечу? 

И улыбаюсь:          

- Отличный портрет, Никита! Но, кажется, Вы мне польстили.

Улыбнулся и он:                                                                               

- Нет, не польстил. Я вас очень хорошо знаю.                                                 

И сразу – уходить.

- Никита, как же так? Пришли, ушли… Отметить бы событие!

А он:                                                                                                                                   

- Мы же не в последний раз видимся?

И через день - кофе, овсяное печенье, музыка Свиридова и он - напротив...

Всё висела и висела улыбка на губах, - не могла согнать!

Нелепо?

А перед сном:

                       Не все в душе опошлено.

                       Она жива, жива

                       Стяжаньем духа божьего

                       И кровного родства…*

 

Да, соткала я тогда свой маленький миф.

«Люби лишь то, что редкостно и мнимо, что крадется окраинами сна…»

И миф тот был необходим мне, - значит, что-то уходило из жизни. И уходило насущное, то, без чего жизнь тускнеет, становится будничной и рутинной. 

«Не облака, а горные отроги; костер в лесу, не лампа у окна. О, поклянись, что до конца дороги ты будешь только вымыслу верна…»*

Вот и теперь всё творю и творю свои маленькие вымыслы, которые удивительным образом вплетаются в реальную жизнь.

«За пустырем, как персик, небо тает; вода в огнях - Венеция сквозит, а улица кончается в Китае, а та звезда над Волгою висит…»   

                                                      

Приходил Валерий Семёнович… Постаревший, напряженный, не видящий никакого «света в конце тоннеля».  Казалось: разучился улыбаться. Когда выпили, - оттаял. Говорили о Лескове*, Чехове*, Блоке*… Потом поехали к нему на дачу. На участках копошились люди, над садами висела голубая дымка. Разложил костёр и он. Весело пощелкивали сучки и, прежде чем вспыхнуть, шипели прошлогодние листья, а мы сидели возле, пили, пропахший дымком и заваренный сухой мелиссой чай без сахара, смотрели на нарциссы, которые во-вот зацветут.

И светилась какая-то удивительно истинная отрада и тихая радость.    

 

Из Александра Блока: «Существуют как бы два времени, два пространства. Одно - календарное, другое - нечислимое. Когда человека покидает ощущение нечислимого времени, этой музыки, в нём начинает всё распадаться...»        

Ну да, и со мной - такое же, когда вокруг - суета, шум, возня.

Вот и сегодня… Чтобы обрести «нечислимое», вышла во двор, походила по чуть пробившейся травке, постояла под залохматившимися ветками березы, увидела продирающийся через трещинку асфальта одуванчик, присела, высвободила не совсем развернувшийся цветок из-под обломков кирпича, осторожно развернула к солнцу и…

И на какой-то миг вдруг ощутила себя этим робким, расправляющим лепестки и выбирающимся из темной, сырой земли цветком.

И даже вздрогнула от счастья! 

 

Командировка в Клинцы.

Стекла кабины опущены и в лицо… ах, какой упругий, пахучий ветер!

А часа через два – чистый, уютный городок, парк с новым кинотеатром, документальный фильм, в котором Лев Толстой* спорит с епископом: «Религия - только скорлупа для духовности...»

А к ночи - общежитие. И я одна в комнатушке. Окно - настежь!.. И вдруг - гроза.

Счастье!

На другой день – руководитель ансамбля обаятельный Олег Иванович, громкие и бойкие девочки из «Росинки», яркие бабули из фольклорного, а вечером, в гостинице, номер - с окнами на пруд и обалденный квакающий лягушачий хор!  

И снова - стихи Олега Чухонцева:

                      Но так сумасшедше прекрасна

                      Недолгая эта пора!

                      И небо пустое так ясно

                      С вечерней зари до утра,

                      Что кажется мельком, случайно,

                      Чего не коснется рука -

                      И нет… Лишь останется тайна

                      На пальцах, как тальк мотылька…

А утром – домой.  И снова чуть проявленные голубоватые дали, пестрая зелень у дороги - пунктиром, и ветер - в лицо!

Как живём мимо такого?

         

Давно у нас не был Никита. 

Почему? Не знаю. Платон как-то предположил:

- Наверное, обиделся, что на открытии выставки молодых художников я сказал: зря, мол, Летов благодарит Отдел культуры за разрешение открыть эту выставку. Ведь художники слишком долго добивались разрешения и даже дважды писали в Центральный комитет партии.

Может, так и было?

 

Непонятное чудо души! Вдруг, беспричинно проявятся, замелькают какие-то пейзажи, картины, образы: после дождливого дня - улица чужеземного южного поселка с гроздьями омытого винограда; тропа в густой траве под незнакомым широколистным деревом; тяжелый солнечно-яркий подсолнух, покрытый росой… И вспыхивает подобное ярко, - словно услышу томительные и сладостные аккорды музыки, которые так же неожиданно, как и зазвучали, стихнут.  Но остаются ощущения, которые волнуют какое-то время, тревожат, а потом и они тают. Что это, почему? Память предыдущих поколений? И прав Максимилиан Волошин*:

«Забыть - не значит потерять, а окончательно принять в себя на дно, навек...»

 

Дождь прошел. Солнце высветило еще прозрачную листву деревьев, подсушило, распрямило травы. Ну, как пройти мимо?

И выхожу из троллейбуса на две остановки раньше, спускаюсь в Судок*, взбираюсь на горушку… Отяжелевшая от влаги трава клонится к земле, пахнет землей, медуницей. Присаживаюсь… Рядом, на дереве, устроили спевку воробьи, хлопочут муравьи на кочке, слизнячок качается на былинке и, поводя туда-сюда рожками, словно принюхивается к чему-то, а когда смотрю на колосок тимофеевки против солнца, вижу даже пыльцу на его усиках. Да еще напротив - этот светлый силуэт здания на фоне белых, пышных облаков… словно огромный летящий парусник!

Грёза? Обман?

«Люби лишь то, что редкостно и мнимо, что крадется окраинами сна…»

 И уже сотканы, звучат во мне мгновения счастья.

 

Сегодня в моей передаче о местных художниках выступал и Никита Летов.

Когда в залитом солнцем холле сидел напротив, - седоватый, иконописный! – глаза его светились тем, прежним светом. Но поговорить не привелось, - другие выступающие, репетиция, прямой эфир, - а так хотелось!

 

Спустя какое-то время Платон рассказал: Никита развёлся с женой, уехал в другой город, но вскоре возвратился, купил квартиру, живёт в ней со старшим сыном и пишет иконы для храмов.

И уже совсем недавно столкнулись с ним у автовокзала. Да, годы не пощадили и его, но хуже не стал, - в его странных глаза, внезапно меняющих оттенок, не угасло то живое вглядывание в жизнь, которое так мне нравилось!

Предложила как-нибудь зайти посмотреть иконы, купленные нами. Пообещал.

Но не пришёл.

Ну, что ж, Никита, благодарю за светлые и благостные мгновения, которые когда-то промелькнули на окраинах моего сна. 

-----------

*Влади́мир Солоу́хин (1924-1997) - русский советский писатель и поэт, видный представитель «деревенской прозы».

*Иосиф Сталин (1878-1953) - С конца 1920-х - начала 1930-х годов до своей смерти

был лидером Советского государства. 

*27 съезд КПСС был в марте 1986 года.

*Художественный фонд СССР — общественная организация при Союзе художников СССР. Задачей Художественного фонда СССР декларировалось содействие творческой деятельности художников — членов фонда.

* Михаил Горбачёв (1931) - Генеральный секретарь ЦК КПСС в 1985-91, президент СССР в 1990-1991 годах.       

*Джордж Бернард Шоу (1856-1950) - выдающийся ирландский драматург и романист.

*Оле́г Чухо́нцев (1938) - российский поэт.

*Влади́мир Набоков (1899-1977) - русский и американский писатель, поэт, переводчик, литературовед. (Выехал за границу после переворота 1917года).

*Никола́й Леско́в (1831-1895) — русский писатель.

*Анто́н Чехов (1860-1904) — русский писатель, драматург.

*Алекса́ндр Блок (1880-1921) - русский поэт, писатель, публицист, драматург, переводчик, литературный критик.

*Лев Толстой (1828-1910) – великий русский писатель.

*Максимилиа́н Волошин (1877-1932) - русский поэт, переводчик, художник-пейзажист, художественный и литературный критик.

*Овраги Верхний Судок и Нижний Судок расположены на правой стороне по течению реки Десна и пересекает центральный проспект Брянска.

Книгу «Игры с минувшим» в электронном или печатном варианте можно приобрести в магазинах издательства Ридеро - https://ridero.ru/books/igry_s_minuvshim/ 

 
 
обложка игры с минувшим