Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.
Главная \ ПРОЗА \ Гл. 19 Ожидание настоящего.

Ожидание настоящего

1985-1986-й
Неделю Платон сиднем сидел над рассказом «Прах Плеханова», я же читала его роман «Ожидание настоящего», - недавно закончил и теперь думает где бы издать: в Москве или в Приокском издательстве, куда входит и наша область.
А начал его писать еще после ухода из многотиражки: заводская бригада, отношения между рабочими и начальниками, парторгом; одиночество, разобщенность молодых, энергичных, но потерянных людей… Конечно, тема интересная, но ведь полной правды написать не мог, - крамола получилась бы.
Понаставила кавычек возле фраз, которые показались газетными, и посоветовала усилить конфликт между героем и бригадой рабочих.
- Посмотрю, - буркнул.
  
 Читала детям притчи Льва Толстого: «Три сына» и «Савврская харчевня», на что
  Глеб - ни  слова, а Галя в конце проворчала:
- Господи, всё с самого начала было ясно, а Лев так длинно объяснял!
Какова фамильярность в отношении классика?.. Но я все ж вознамерилась втиснуть в их головы: надо, мол, больше думать о людях, надо учиться сочувствовать хотя бы ближним, сострадать и - «под ключь»:
- Съездили бы в детский дом, отвезли несчастным деткам конфеток.
И вдруг услышала от моих трезвых деток:
- Чего ж сама-то?
Да-а… Что ж сама-то?  
 
И всё же отвёз своё «Ожидание настоящего» в Москву, в издательство «Советский писатель». Заходил и в «Новый мир», - есть у него в этом «толстом журнале» покровительница, которая пообещала пристроить роман «при случае».
Ну, что ж, а вдруг и впрямь - «случай»?
 
За завтраком спросила:
- Платон, это сколько лет ты не служишь, как выражаешься? Года два или три?
- Да, около трех…
- Честно говоря, думала, что посидишь без службы, напишешь роман, а потом... - Налила заварку в чашки: - А теперь, когда роман уже есть, надо бы тебе подумать о том, как обеспечить стабильный минимум для семьи, а то твои непостоянные заработки нештатником и на выступлениях…
Ничего не ответила моя золотая рыбка.
 
Вернули Платону роман из Москвы.
- Все понял, паразит! – это он о редакторе.
Читаю заключение: «Какие бы благие цели ни преследовал автор, но он возвел хулу на нашего современного рабочего, показал его духовное убожество (сам такой!), неспособность жить высокими духовными идеалами (будто бы знает, что это такое!). Когда мы оцениваем произведение о современном рабочем классе, то руководствуемся партийными принципами (вот-вот!), учитывая достижения и разоблачая недостатки (на своих дебильных партийных собраниях). Автор же показывает жизнь завода с позиций, далеких от партийных принципов. Печатать нельзя.»
         
Отнес «Ожидание настоящего» в местную писательскую организацию.  
- Будем читать, - сказал редактор Николай Посков.
 
Вызывали Платона для беседы с «искусствоведом в штатском» и предложил тот помогать КГБ, а «мы, в свою очередь, поможем Вам в издании романа».
Отказался.
Что будет?
 
  Ходил сегодня в Литобъединение к Поскову…
И почему этот Посков когда-то был нам с Платоном так симпатичен?  Ведь так упорно рекомендовали моему начальнику взять на телевидение, хотя и упирался. И потом «вытаскивала» я его слабенькие сценарии, а он глядел мне в глаза с собачьей преданностью, с легким подергиванием губ в полуулыбке, да и Платон, когда уходил из издательства, порекомендовал его вместо себя Якушкину, и вот теперь…  
- Как дела с моим романом? – спросил мой писатель.
- Читаем, читаем, - подхватился тот навстречу, затряс Платону руку, заглядывая в глаза.
- Да что ж так долго читаете? В план уже пора ставить.
- Нет, пока не поставили, - заюлил. 
- Ну, тогда придется мне в Госкомиздат жаловаться.
- Жалуйтесь, жалуйтесь Платон Борисович...
И снова заискивающе осклабился.
         
И вернул Посков роман… по почте: «Вынуждены возвратить...»
Наверное, «искусствоведы в штатском» и посоветовали это сделать.
Но сегодня отослал своё «Ожидание» в «последнюю инстанцию» - в Тулу, в Приокское книжное издательство, может быть там не станут утверждать, что автор «возвел хулу на нашего современного рабочего, показал его духовное убожество и не способность жить высокими духовными идеалами»? Может быть, не станут слишком усердно «руководствоваться партийными принципами, учитывая достижения и разоблачая недостатки»?
А если и там… то куда ж еще-то? 
         
Журналистов «Рабочего» частенько подкармливают, а перед праздниками в редакцию даже буфеты с продуктами жалуют. Перепало вчера от этого «барского стола» и нам, -  зашел Платон в редакцию к знакомому журналисту, а туда как раз и… Целых два говяжьих языка и кило колбасы! «День всеобщей солидарности трудящихся – первое мая» не отмечали, но зато три дня не было забот: чем накормить семью? Разве не отдых для советской женщины-труженицы?
 
Ура! В Туле роман Платона приняли «для прочтения».
Ну, что ж, и то хорошо. Может, примут и для напечатания?
 
Возвращаемся с Глебом из Карачева. Дождь, ветер! Глеб с вокзала поехал домой, а я искать Платону подарок, - у него сегодня день рождения. И купила носки, потому что на рубашку денег не хватило. Стою на остановке, жду троллейбус. Рядом – двое пацанов. У каждого - по тюльпану.
- Где достали, молодые люди?
- На базаре, - шмыгнул носом тот, что поменьше. - По двадцать копеек штучка.
Рвануть на базар?.. Считаю: двадцать на три… Хватит, и еще останется. И рванула. А там они - по рублю тридцать. Походила, поторговалась, но все ж купила три штуки.
И уже - через порог: тюльпаны и лицо в дожде, как в слезах радости:
- С днем рождения, Платон Борисыч!
 
И вернули Платону роман с рецензиями... но на доработку. Значит, есть надежда!
Вот уже неделю сидит и «дорабатывает».
 
Топчусь на кухне и вдруг слышу:
- Можешь зайти ко мне?
Домываю посуду, иду.
- Как ты считаешь, что верно у этого… в замечаниях о моём романе? - и смотрит грустно. 
Думаю... О рабочих Мареине, Кузнецове... Нет, с ними всё в порядке; начальник цеха Варламов, парторг Фролкин… Да, есть в нём что-то шаблонное.
- Сделай парторга Фролкина еще добрее… Но всё же, пусть он прячет это в себе и, может, только в разговорах с твоим героем Фетисовым приоткрывается чуть-чуть, а, может, в своих раздумьях. 
- Тогда многое переделывать придется, - бросает после паузы. – Нет, роман закончен и получился, - уже завязывает шнурки картонной папки, кладет в стол. - Конечно, есть в нём длинноты, не очень психологичен, не очень индивидуализирована прямая речь… Так, ведь, она и в жизни не очень.
- Да, конечно, не очень, – поддержала, и всё же посоветовала: - Сделай-ка ты свой роман первой частью трилогии, которую продолжишь позже. - Ничего не ответил. - А для этого, - осмелела, - надо бы тебе поработать в многотиражке на заводе, понаблюдать, как люди приспосабливаются к новым условиям. Время-то какое…
Нет, не хочет он снова работать в многотиражке.
- Роман закончен, - только и буркнул.
 
Снова носил свой «доработанный» роман редактору Приокского издательства - приехал тот в наш город, - и вернулся часа через три:
- Понаставил, зараза, замечаний, вычеркиваний! – сверкнул очками. - И то не надо, и то нельзя! А ведь Горбачёв провозгласил гласность, открытость. Нет, всего боится, коммуняка трусливая!
- Платон, но ведь гласность - в Москве, к нам она еще не дотащилась, так что, ищи консенсус, как говорит тот же Михал Сергеевич.
Нет, не утешила. Весь вечер ходил из угла в угол, вздыхал, маялся.
         
И всё же позвонил в многотиражку Автозавода, - надеется, что Брон, главный редактор, его возьмет, ведь давно знакомы.
 
Ходил вместо меня на субботник, а я ездила в Карачев пикировать капусту.
- Так и знай, - сказал, когда приехала, - ты лучше всех работала, я самым последним ушел с субботника.
Ну да, подметать ему нравится.
 
Позвонил Брон, сказал, что в парткоме не посоветовали брать Качанова в штат.
Вот так... Значит, на регулярную зарплату мужа пока рассчитывать не приходится.
 
  Приснилось: надо мной - звездное небо… но вдруг - гром, треск, желтые змеи молний!.. всё рушится… а во мне вместо ужаса - облегчение: сейчас умру легко и быстро... но тут же - отчаяние: а что если не легко и быстро?.. а что если до-олго буду лежать под обломками?
   И начинаю рыдать.
 
Вчера сижу в уголке дивана, читаю Блока. Входит Платон, садится рядом, какое-то время сидит молча, а потом вдруг приклоняет голову ко мне на плечо:
- Что-то у меня с нервами... Иногда даже боюсь за себя.
Что сказать?.. И листаю томик стихов, нахожу недавно прочитанное:
- Вот, послушай, что советует мой любимы поэт:
                  На улице дождик и слякоть,
                  Не знаешь, о чем горевать.
                  И скучно, и хочется плакать,
                  И некуда силы девать.
                  Глухая тоска без причины
                  И дум неотвязный угар…
                  Давай-ка наколем лучины,
                  Раздуем себе самовар!
                  Авось, хоть за чайным похмельем
                  Ворчливые речи мои
                  Затеплят случайным весельем
                  Сонливые очи твои?
                  За верность старинному чину!
                  За то, чтобы жить не спеша!
                  Авось, и распарит кручину
                  Хлебнувшая чаю душа!
Закрываю книгу, встаю:
- А вдруг поэт прав? – Молчит. - Пойдем-ка, распарим и нашу кручину чайком.
Кроме чая, купила еще и мяты, пустырника, - буду успокаивать травами.
 
Наверное, отвар успокаивающих трав помог и мне, и ему, - уже третий день не ворчит на детей, не занудит, и даже шутит иногда.
 
С утра-то пасмурно было, потом заморосило, но к обеду выскочило солнышко.
В лес! Всей семьёй! 
И уже идём к лосиным кормушкам в чавкающих туфлях. Запахи леса, травы, хвои и вдруг, иногда - яркие, скользкие грибы под деревьями или посреди поляны.
Но снова - морось… Под навес лосиных кормушек! И бутерброды с салом, горячий чай из термоса…
Как же счастливо можно жить!                    
Но пора к электричке.
Тишина… На платформе - только женщина да несколько мужчин. И стоят молча, неподвижно, чуть размытые дождем... как в фильме Бергмана. Пустая электричка тоже подкатывает тихо, слово и не по рельсам.
А дождь уже - ливнем! О стекло прозрачными кляксами разбиваются и разбиваются капли, струйками сползают вниз.
Допиваем горячий чай...
Ах, как же благостно, наполненно можно жить!
         
Прихожу вечером с работы, а Платон сидит на кухне тихий и несчастный:
- Вот... даже не могу дочери помочь, - имеет в виду старшую, Алену. – Может, опять занять деньги у Махонина… под будущий гонорар? - и на глазах слезы. 
Сжимается сердце: опять долги?.. Но ничего не отвечаю, а лишь пытаюсь успокоить:
- А чего ж ты хотел? Противиться идеологии коммунистов и ждать, что они тебя за это обнимать станут? - Сажусь рядом, трогаю за плечо. - Ладно, не тужи. Проживем как-нибудь. – И советую полушутя: - Может, в дворники пойдёшь? Говорят, что классик нашей отечественной литературы Андрей Платонов подметал улицы… плевать, что люди говорить будут.
- Да-а, тебе-то плевать, - слегка раздражается. - А мне... плевки ваши подметать?
- Ну, хорошо, - смеюсь, - не надо подметать наши плевки, но… - Но чем утешить? – Тогда надо тебе просто держать себя в руках и не страдать. Я же не скандалю с тобой из-за денег?
- Нет, не скандалишь… - соглашается. – Но я же знаю, что…
- Слушай, а не попить ли нам в таком случае чайку с мёдом?.. по традиции?
Согласился.
 
- Ну, как? - спрашиваю сегодня, придя с работы. - Занял деньги у Махонина для Алены?
Да, он занял. Значит, снова - в долгах… словно выдыхаю про себя, и начинаю подкрадываться к тому, что хотела давно сказать. Но пока медлю: а, может, не говорить? И всё же:
- Платон, оформи-ка на меня доверенность на те пятьсот рублей, что лежат у тебя на книжке. - Он удивленно вскидывает брови. - Пойми, - поясняю, - в жизни всё может случиться. Где тогда деньги возьму?
- Ты что? - взрывается. - Хоронить меня собираешься?
- Да не собираюсь хоронить! – словно пугаюсь. – Но мало ли что может случиться? Что тогда буду делать и с твоими долгами?
- Нет, не буду оформлять, - отрезает. – Это называется крохоборством.
И у меня перехватывает дыхание… Выбегаю на балкон. Плюхаюсь в уголке на свою любимую кастрюлю, смотрю на школьный двор... Гомон детский, хлопки выбиваемых ковров... а меня хлещет, хлещет нервы обида словно крапивой: это я-то крохоборка?
 
На другой день.
Иду с работы домой с настроением: а-а, надо жить проще! На улице-то после дождя всё цветет, радуется, попробую и я настроиться на волну счастья.
Дома никого нет. Вот уже и радость… Сажусь на диван, беру в руки вязанье, но…  Платон! И тут же, с порога:
- Может, хватит играть в эти игры?
Сразу не соображаю: что за игры? Но вспыхивает:
- Так для тебя это игры? - И снежный ком покатился: - Это я-то крохоборка? – А слезы уже вот-вот! - Что, разве выискиваю деньги у тебя по карманам, как другие жены? – А слёзы уже капают на вязанье. – Что, разве каждый день грызу тебя из-за них? - Смахиваю их ладонью. - Да если б не вязала, - протягиваю к нему спицы, - если б не шила все детям и себе, то в одном и том же платье ходила б!
И рыдаю.
- Ну, хорошо, - подходит, кладет руки на плечи. - Я готов перед тобой извиниться.
- А я не готова тебе простить! 
- Но ты же сказала, - говорит пока сдержанно, - что если я помру, то тебе придется расплачиваться. Разве можно об этом думать?
- Да, можно. И надо! Нам уже не по двадцать пять, - отбрасываю спицы. - Да и вообще: не могу я больше жить вот так, вечно подсчитывая копейки. Мне страшно!
А он стоит рядом и улыбается.
- Чего улыбаешься? - всхлипываю. - Да, я боюсь, боюсь!
Садится рядом, кладет руку уже на голову:
- Мне жалко тебя. Хочется погладить...
- Не подходи! – шарахаюсь в сторону.
Подхватывается и он:
- Ну и что, что занял деньги у Махонина! – сразу кричит. - Ну и что, что их нет!  Если помру - займешь! И долг отдашь как-нибудь! – бросает яростно.
И уходит к себе, а я… А я сжимаюсь на диване и почти рыдаю.
Но приходят дети. Он ведет их к себе, начинает что-то объяснять, я же иду в ванную, умываюсь, потом - на кухню, бросаю под язык таблетку валидола.
Нет, колотится, колит сердце. Выйти на балкон?.. Но вдруг влетает Глеб:
- Все! Я все понял. Ты не права.
Господи, еще и он!..  Но ничего не отвечаю, одеваюсь, ухожу на улицу. В школьный двор! Ах, еще не темно… не хочу, чтобы встречные видели слезы. К оврагу... Соловей поет.
И трава уже - по колено. Влажно-то как!.. Иду к роще, но там - тоже люди. Нахожу уголок за соседним домом… туда-сюда, туда-сюда... Яблоня уже цветет… Ветер крадется меж веток ивы... или что-то ищет в них?
Но становится совсем темно… Надо домой. Дочка, наверное, ждёт, волнуется.
           
Пришел сегодня с работы вымотанная! Платона нет, дети занимаются чем-то в другой комнате. Даже не поужинав, прилегла на диванчик, отвернулась к стене, свернулась эмбриончиком, - болела голова, сердце, да и вообще… Но минут через десять вдруг услышала голос Платона:
- Перевод из Тулы пришел. За роман.
Ну, и что?.. подумалось… ну, и пусть, подумалось, мне и это безразлично!.. и даже можно бы умереть.
Но вошла дочка, постояла рядом, погладила по голове:
- Ма, может таблетку?
- Нет, не надо. Отлежусь, - пробурчала, даже не повернувшись к ней.
Но она засобиралась куда-то.
- Куда ты? – всё же повернулась.  
- Деньги с папой получать, - сочувствуя, головой прижалась к моей.
А потом сидели они у телевизора, Платон смотрел «Время», считал деньги, распределял их:
- Вот, хочу детям по пятьсот рублей дать, а остальные положи на книжку.
- Не буду я… на книжку, а то снова «крохоборку» получу… на сдачу, - бросила.
- Ну, куда хочешь, туда и положи, - обиделся.
Да, знаю, знаю… жёстко я! Надо бы поздравить, «обмыть событие», так сказать… и тем более жёстко, что дочка поднесла, протянула три алых гладиолуса: папа, мол, купил, тебе, а я… а мне…
А у меня не оказалось сил переломить себя и теперь вот сижу, пишу эти строки, а его деньги лежат рядом... под алыми гладиолусами.
 
Сегодня подошла к Платону:
- Ты возьми их… назад. И давай теперь не по двести рублей в месяц, а по сто пятьдесят. Тебе же кажется, что обираю тебя.
 - Ты опять начинаешь... - пробубнил.
А вообще-то сегодня чувствую себя нормально, и потому... Может, поговорить с ним спокойненько так, не срываясь?.. И вышла на балкон, посидела на кастрюле, потом снова подошла к нему:
- Платон, я очень хочу, чтобы ты хоть месяца три походил на какую-нибудь постоянную работу. Я устала от тебя. - Нет, не получится, наверное, «спокойненько». - Да и вообще, уже давно мне кажется, что идем с тобой в разных упряжках, ибо ты полностью поглощен своими проблемами и тебе нет дела до того воза, который тащу я. - Сидит, скрестив руки на груди, вытянув ноги и уставившись в пол. - Не хочешь знать и того, как устаю на работе, что такое вечная экономия денег, забота о том, где и что достать, чем вас накормить? Не знаешь, как зачастую не под силу бывают эти еженедельные поездки… на выходные дни в Карачев, где огород, который нужно выполоть, дети, которых нужно и там чем-то накормить, уход за старой, больной матерью... - Он поднимает голову, чему-то усмехается. - Да нет, не думай, что делаю из себя героиню, большинство женщин так и живут, но, по-видимому, я слабее их и мне всё это становится не под силу и устаю так, что почти исчезло ощущение жизни. - Чувствую: подкатывает ком к горлу. Проклятые слезы! Не успею сказать, что хотела! - Вот дочка говорит, чтобы смирилась с тем, что ты - большой ребенок. А я не хочу с этим мириться! Хочется, чтоб рядом был... 
Нет, так и не успела закончить! Убегаю на балкон, плюхаюсь на свою любимую кастрюлю, сушу лицо ветерком... и еще смотрю на летающих стрижей. Я теперь ча-асто вот так… вместе с ними… в их воздушных играх! Носятся меж домов, как в ущелье, и с такой отчаянной радостью, с таким пронзительным весельем пищат! И эти полеты всегда успокаивают… но сейчас слышу: щелкнул замок. Ушел.
Как же хорошо, что ушёл!.. что не попытался... нет, попытался, подошел, тронул за плечо:
- Ты все слишком драматизируешь.
- Может быть... Но ты иди, иди, - только и махнула рукой.
 
Николай Бердяев:
«Страдание имеет смысл совсем не потому, что оно необходимо и справедливо, что оно - высший закон жизни, а потому, что оно есть опыт свободы, путь человека, и что человек может обнаружить в этом пути свою духовную победу, может достигнуть освобождения и просветления, может выполнить завет любви и милосердия».
Может, эти слова и кажутся высокопарными, оторванными от жизни, но для нас они были реальностью. Да, в годы социализма нам мало платили, плохо кормили, не давали свободно дышать, говорить, думать, пригвождая к идеологии, но мы тихо противостояли.
Так что же потеряли, страдая, а что приобрели? Всегда ли исполняли заветы любви и милосердии, и удалось ли одержать духовную победу, достигнуть какого-то просветления в этом противостоянии?
Не найти ответа на эти вопросы, но…
Но мы пытались.  

 обложка игры с минувшим

Книгу «Игры с минувшим» в электронном или печатном варианте можно приобрести в магазинах издательства Ридеро - https://ridero.ru/books/igry_s_minuvshim/