Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.

ка душа не зачерствела...

матушка-9
Иной раз и задумаешься: как создана она мудро, природа-то! Вот сейчас сею я, к примеру, огурцы, прикрою это крошечное семечко земелькою и уже вскорости по-ошло! Начинаить это семечко прорастать. И вот ты представь себе: начинаить оно прорастать, и свой первый ростик все равно как в разведку выпускаить, а на семядольку ишшо шапочка надета. И хорошо семечко прорастёть, и уже большой этот ростик станить, а шапочку с семядольки не торопится сымать. Почему это так, как ты думаешь?
Да потому, что если ты этот ростик повредишь или зацепишь, станешь на него нечаянно, то семечко запасной выпустить. Во-о как разумно природа устроена. Вот я и рассуждаю: значить, есть тот, кто все это рассчитал, и есть такая сила его над нами.
 
Помню, раз летом саранча на Рясник налетела, и саранча эта была во-о какая здоровенная! И летела прямо тучею черною, аж света белого не видать было. И всё от Рясника – прямо на север, от Рясника - и на Трыковку. А после этой саранчи появился червяк... лохматый, черный и все стены у хат усеял. Бывало, выйдить свёкор да мятлою и стряхиваить с окон червяков этих. И еще посожрали всё вокруг, картошку… так ту до самого корня поуничтожили. Вот и приглашали всем селом батюшку молебен служить, и когда было шествие по улицам, хоругвь несли, то отец Сергий водой святою брызгал на все стороны. И что ж ты думаешь? К вечеру эти червяки и поползли, и поползли... И уж кто мужикам сказал… не знаю, но вырыли они за Рясником, а эти червяки в этот ров и пошли, и пошли… Так одним тёном в него и сползли, так и насыпалися должно на метр на цельный. Потом от них даже вонь пошла, и мужики ходили этот ров засыпать. Во как, милая...
А кто ж их знаить, чаво они туда поползли и подохли? Можить, время их подошло, а можить и проклятье подействовало. Но про отца-то Сергия всё-ё тогда говорили, что он прозорливый был, что и этим червякам заклятье сделал. Помню, свекор так-то скажить да скажить:
- Если б молебен не отслужили, пропали б от нечисти, от червяков этих!
Понимаешь, как люди верили?.. Так что, если предки верили, так зачем тебе задумываться: есть ли Бог или нету Бога? Вон какие головы ученые над этим думали, а так ничего и не сдумали. Вот и ты верь. А верить не будешь, значить, всё тебе дозволено: и хорошее, и плохое. И грех тебя мучить не будить, и душа у тебя болеть не станить за то, что ты сделаешь.
Например?
А вот и пример: как после революции детей-то настраивали? Если знаешь что за батькою, так иди и донеси на него, никакого греха в этом нетути. Вот и шли, и доносили... А раньше? Это ж каким грехом считалося против отца-то родного пойти! В аду жарком за это кипеть будешь и грешников так рисовали: стоить в аду сковородка на огне… красная аж вся от огня-то! И эту сковородку ябедник языком лижить. И язык-то у него во-от такой-то уже вытянулся, а он всёодно сидить и лижить.
 
А воровство? Каким же грехом считалося украсть! Обмануть, обсчитать… Вот и не воровали раньше так, как сейчас. Еще дед мой, помню, рассказывал: едить по деревне возчик и кричить:
- Солони-ины! Солонины* кому? - И выходють, и покупають эту солонину у кого деньги есть, ну, а если нет, так возчик этот: -  Да берите, я на вереи запишу.
И запишить над воротами мелом: столько-то должны. А в другой раз едить, глянить на верею: ага, мол, у того-то долг есть, да и зайдёть, и отдадуть. А как же?.. Не отдать - это всеодно что украсть. И вора-то в деревне, бывало, так опозорють, что за всю жизнь свою не отмоется. Раз Гришка-сосед пятак украл, так урядник с казаком как повели его по деревне!.. Да сами-то на лошадях! Да лошади-то здо-оровенные приздоровенные, а у казака в руках еще и плётка длинню-юшшая! А Гришка этот прямо у них под ногами и плятётца. Во как было. Религия-то во многом людей сдерживала.
 
А что после революции... После революции громить её стали. Сначала, правда, все агитация была. Только придем на работу - вотон агитатор! И-и по-ошел: не верьте в Бога, это всё обман! Начнёть объяснять чудеса по-научному: ну, вот, к примеру, как крест попы обновляють? Да это раствор такой у них есть, которым его чистють. А на танцы вечером соберемся, и там выступають: песни, частушки разные поють, Бога начнуть прокатывать, святых, ангелов. Одна частушка мне запомнилася:
                        На колеснице Илия Пророк
                        По небу катается.
                        Интересно, друзья, знать:
                        Чем конь его питается?
Смеемся, бывало, а кто и уйдёть. Ну, а потом начали монастыри разорять тут-то, сразу, как Ленин до власти добрался*. Монастыри разорять, а монахов, монашек – высылать. Мно-огих тогда посослали, некоторые только и осталися по деревням. Одна моя знакомая, когда ее затормошили, объявила, что у нее ребенок есть, а ребенка этого она у сестры взяла... девочку, вот и не тронули её. И еще одна... так та даже троих взяла, беспризорных, её тоже не тронули.
И у нас монастыри разоряли, а как же!
Поехали как-то с Рясника двое ребят наших… одного, помню, Гаврюшкой звали, мужской монастырь разорять на Одрино, а их мужики там и побили.
Да вот так… Совсем побили, насмерть. Так власти им такие похороны устроили!.. И даже памятник потом поставили.
А монастырь всёодно расташшыли, разломали, разнесли. Там же столько богатства было! Золота, икон, окладов драгоценных, сосудов. Бывало, вынесуть какой для причастия, так он горить весь! Чего ж государству было не грабить эти монастыри, не разорять?
 
А с церквами стали расправляться с тридцатых годов, да так, что только пыль столбом стояла. Помню, приехала я раз в Карачев, гляжу... Казанскую церковь рушуть. Ту самую, которую купец Кочергин осветил и которого потом расстреляли. Пыль от неё – столбом!  А кирпичи - на строительство военной базы отвозили, там-то, в лесу её как раз строили. Через год от этой Казанской и места не осталося. А потом за Тихоны вринялись... и по-ошли, и пошли! Тут уже громили беспошшадно, только и слышишь, бывало: там-то церковь рушуть, там-то ломають. Не стало слышно звона колокольного над Карачевом, колокола все посняли и увезли.
 
Помнишь церковь, что в городском саду стояла?
Ну, да, Евсеевская... Ее уже при тебе снесли, стерли с лица земли. Теперича, Кладбишшанская церковь... Да мало ли в Карачеве церквей было! Церквей двенадцать, должно: Казанская, Знаменье, Никола, Евсеевская, Афонасьевская, Преображение... А Собор, что с нами рядом, разве ж он такой был? Он же сиял весь! А колокольня при нём какая стояла!.. Не знаю: и чего его до сих пор не разломали, не подался, чтолича? Потом в нём табачный склад устроили, и только когда немцы пришли, так управа разрешила открыть. Верующие все из него повынесли, повычистили, стали служить. И после войны прослужил он годов пять должно, батюшка в него хороший пришел, Федором звали, ремонт сделал, иконы написал. Собор преобразился! Народу сколько сюда шло, ну, а потом...
Потом батюшку этого посадили на десять лет*, а сколько-то спустя и Собор закрыли.
 
А как люди к этому относилися… Да так, как и к колхозам, когда в них сгоняли: и были против, а шли же.  Кырку в руки сунуть, вот и пойдешь ломать. Что ж, кричать, чтолича, будешь, бунтовать? Ну станить мужик сопротивляться, а его, если хочешь, и забяруть, и не выпустють оттудова. Помню, знакомая одна шла так-то мимо рушителей этих да и крикнула:
- Будьте вы трижды прокляты, сотаны!
А в нее кирпичом ка-ак пуганули!.. У них же лозунги были: ну, что мол, это!.. это всё барахло!.. мы старое разрушим!.. мы лучше построим, мы еще не то создадим! Вот и весь сказ. Будто если создавать, то прежде обязательно разрушить надо. Да пускай бы стояло то, что деды и прадеды построили, места, чтолича, на Руси мало? Вот и стройте себе. Выстроили б лучше, люди и пришли к вам со всем своим почтением.
 
Всё-ё на молодежь сейчас пиняють, что стариков, мол, не уважаить. А сами-то уважали, нешто? Ведь все поразломали, поуничтожили, что их деды построили! Вот и религию... Ну зачем было ее трогать? Деды, прадеды молилися, пускай бы и дети...
Совесть, говоришь? Сознание, говоришь?
Не у всякого это сознание и есть. Ну почему каждый по своему горю убивается больше, чем по чужому? Вот я, к примеру. Как Витька где задержался на час, так и бегаю, квохтаю: ах, где ж это он…. не случилось ли что? А намедни смотрю так-то в окошко: Муська стоить возле нас и всё-ё смотрить, смотрить в улицу. Выхожу, спрашиваю:
- Чего стоишь-то?
- Да как же, Мария Тихоновна... Иван-то мой на рыбалку поехал. И ночь уже, а его нетути.
- Да брось ты, - отвечаю. - Приедить! Ну сломается его мотоцикл, подцепить шофер какой-нибудь да привезёть прямо к твоей хате.
А она и начала: а вдруг то, а вдруг другое? И темно уже, а она… нет, стоить, бедная, на дороге и смотрить, смотрить. А вот у меня-то и нет такого чувства к ее Ивану: приедить, мол, куда денется? Да завернулася и пошла. И утешать больше не стала. Видишь, какой человек эгоист?! А ты говоришь: сознание...
 
Ну, а вера в Бога приучаить к тому, чтобы каждый не только о себе думал, но и не делал зла другому. И с малых лет это надо в души чистые закладывать, вот она, душа-то человеческая, и привыкнить к добру, пока не зачерствела. Видишь, как дети меня встречають, когда подойду к ним перед сном? «Бабушка, перекрести нас!» Значить, чувствують что-то. Значить, ребенку приятное есть в том, что говорю: Господи, да дай же ты им здоровьица, да дай же ты им ума-разума, помилуй и сохрани ото всяких бед и напастей! Спите с Богом. Перекрешшу вот так... и заснуть. И с таким-то настроением хорошим.
 
 
***
Вот скажут так-то: восемьдесят годов прожила! И ты думаешь это много, восемьдесят годов-то? А все равно, что миг один! Другой раз и дивишься: господи, да когда ж она пролетела, жизнь-то? Все трудилася, бежала, спешила, не замечала ни голода, ни усталости. Ни отдыха себе не устраивала, ни нарядов не собирала, только одна цель в жизни и была: поставить детей на ноги, выучить, чтоб хоть они в достатке да в тепле жили. А когда выросли, определилися, тут-то и оглянулася на себя: мать честная! Да мне-то восьмой десяток уже! А я всё нет-нет да обижаться стала: ноги что-то болять, спина плохо сгибается-разгибается. Вот тут-то и подвела черту. И на нонешний день другого и не желаю, не жду. Все дети мои труженики, не пьяницы какие-нибудь, все живуть честно, сыты, обуты-одеты, у всех есть крыша над головой.  Да и сама не жду, чтобы мне кто пятерочку или десяточку сунул, а только на свои руки и надеюся, как и предки мои, - покуда руки кой-как скорябають, да ноги мало-мальски передвигаются. И дай-то Бог, чтобы в этом гнезде прожить до конца дней своих, дождаться своей очереди, а когда придёть черёд мой и понесуть на погост, то люди чтоб вослед не сказали: вот, мол, подлеца-то понесли! А наоборот: хорошего человека, хорошего.
--------------
*Солонина – солёное мясо.
*В 1919 году Совнарком принял секретное постановление, в котором церкви, монастыри предписывалось разрушить, а священников, Архиереев и всех монашествующих уничтожить как класс.
*Очередная компания против религии при Никите Хрущеве.  

 

                                                           К о н е ц
 
ПОСЛЕСЛОВИЕ
 
Маме было четырнадцать лет, когда свершился большевистский переворот, так что всё горе и страдания, которые обрушили коммунисты на Россию, накрыли и ее.
И все же дожила она до поры, когда начал рассыпаться «лагерь социализма». Помню, не выходила уже из дома, болели ноги, а тут подкатили президентские выборы. Так она все волновалась: как бы ей проголосовать за Ельцина?.. И пришлось Виктору вызывать к ней «ходоков» с бюллетенем.
Но еще и в тот, девяносто четвертый, (когда мама умерла) все еще висела над нами угроза возврата коммунистов. И вот некоторые из моих записей того года.
 
«Ползут и ползут вверх цены, страна наполняется безработными, нищими, беженцами и коммунисты, воодушевленные всем этим, поднимают головы. А народ тянет к ним руки - вернее «за» них - вчерашние довыборы в местную Думу тому доказательство, - понавыбирали почти только их!    
 
Да, понимаю я, понимаю: тяжело Ельцину разворачивать Россию на сто восемьдесят градусов, - в этом мутном водовороте многое делается не так, как хотелось бы -  и все же... Ну, почему не контролируют разных хоперов и эмэмэмов, которые грабят людей и компрометируют саму идею акций? Почему не ограничивают зарплаты партийным директорам заводов и совхозов, которые хапают миллионы, а рабочих держат за рабов?.. Пишут в газетах: эти самые директора понаграбили уже столько, что хватит не только им, но и их внукам, - все прибыли идут в их личные «закрома».
Конечно, контролировать растаскивание государственной коврижки почти невозможно, - уж слишком огромна и слишком быстро идет этот процесс – но ведь люди все видят и естественно их недовольство, а этим снова пользуются «партийные товарищи». И что будет, если снова прорвутся к власти? Опять реки крови?
 
Из письма брата Николая:
«… А мы с Валей все работаем на даче, но, думаю, что выращиваем больше того, чем необходимо просто для выживания. И мотивы такого поведения - страх перед голодом. Первый приступ его мы испытали, когда начинались реформы Гайдара, - думали, что все рухнет и голод неизбежен, но все получилось лучше, чем ожидали, особенно у нас, в Питере: открылась множество торговых будок, где можно увидеть то, что при коммунизме только снилось: ананасы, бананы, шампанское… а барахла - и того больше. Правда, цены вызывают нервный смех и, естественно, купить что-то просто невозможно.
А второй приступ страха испытываем в настоящее время: боимся, что коммуняки вернутся к власти, а, вернувшись, ничего хорошего не сделают и снова начнется смута, всё полетит в тартарары: деньги пропадут, а за ними - продукты и вещи. Далее последует кошмар, очень похожий на гражданскую войну, и никаких пенсий мы уже получать не будем. Поэтому к такому варианту и готовимся. Правда, утешаем себя в какой-то мере так: смута будет недолгой, в конце ее произойдет окончательное крушение коммуняк, и к власти уже навсегда придут образованные люди». 
 
Теперь и в наших магазинах есть на что посмотреть... Дожить бы еще только до того времени, когда все это можно будет и покупать без особого ущерба для семейного бюджета, а то... Я, к примеру, получаю по нынешним временам не так уж и мало: вместе с пенсией - около двухсот семидесяти тысяч в месяц, а килограмм сахарного песка стоит шестьсот рублей, картошки - двести, буханка хлеба - тоже двести.
И получают теперь все очень и очень по-разному: от тридцати тысяч в месяц на издыхающих военных предприятиях, до полутора-двух миллионов - банковские служащие. Так что «расслоение среди населения», как сейчас пишут в газетах, идет семимильными шагами.
Вот так-то мы и живем... вернее, приспосабливаемся, а еще вернее, выживаем в «годы крутого исторического поворота».
 
Мрачные картинки из нашей, столь недавней, жизни, не так ли? Поэтому жаль, очень жалко, что мама не дожила до той 
 поры, когда в магазинах можно купить всё, что угодно, когда исчезла угроза возврата коммунистов, когда зажили мы относительно по-человечески.
И мой памятник маме – вот эта повесть, написанная с её правдивых слов.