Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.

Постели-то... что из снега!

Фабрика, где я работала, была Карачевского купца первой гильдии* Собакина Ивана Ивановича, а управляюшшым у него служил Скорбилин Тихон Николаевич и под его началом были такие дли-инные сараи, где пеньку бородили и хранили. А еще масленка рядом была, где масло конопляное отжимали и мы всё-ё бегали к ней с булочками. Купишь ее, прибяжишь, а тебе ее там и помаслють.
 
Жена Тихона Николаевича, нашего управляюшшего, меня очень любила, и все так-то призовёть к себе да и дасть какое-нибудь поручение легкое. И вот однажды послала за ножницами к этому самому купцу Собакину. Пришла я. Зашла к ним в дом - никого нетути... А кругом чистота такая, пол блеятить, как зеркало! Крадусь я так-то по этому полу... к постелям, похватаюсь за одну, за другую, а они бе-елые стоять, что из снега!  Думаю себе: да как же и спать-то на таких? Должно, что на снег лечь, то на эту постель. А Людмила Васильевна, жена Собакина, где-то сидела да наблюдала за мной. Стала я выходить, а у двери - медведь на задних лапах стоить! Я как глянула… и обмерла прямо. И тут она как расхохочется! Уж так смеялася, так смеялася, что даже сам Иван Иванович на этот смех ее вышел, а она и ну ему рассказывать. Опять они смеяться, а я подхватилася да ла-та-та! Уходить скореича.
 
Сам-то Иван Иванович Собакин семью нашу хорошо знал: и мамку, и отца, всё-ё он ему лавку открыть на Ряснике советовал. А когда отец помер, то, бывало, как встретить мамку, так обязательно и спросить:
- Чего, Дуняш, в лавку-то к нам не приходишь?
- Да совестно мне, Иван Иванович. У меня ж долгов-то...
- Ничего, приходи.
И вот пошла мамка раз к нему под праздник, а он и надавал ей и муки белой куль, и дрожжей, масла, гостинцев разных для нас, мамка раскрыла было рот, а он:     
- Ну ладно, Дуняш, ладно… - А сам шу-умить с приказчиком нарочно, чтоб отец не заметил, тот-то стро-огий был и все долги в книгу обязательно записывал. - Спасибо тебе, Дуняш, спасибо…
Да бярёть книгу долговую и р-раз… зачеркнул в ней долг. Добрый был человек Иван Иванович, хороший, да и жена его, Людмила Васильевна. Она-то сама помешшицей была, но такой простой казалася! Даже праличом ругалася. Своих детей у неё не было, можить потому и любила меня, даже хотела к себе в дом прислугой взять, но мамка воспротивилася:
- Не, не отдам. У вас приказчиков молодых много, еще с пути собьють мою Маню.
- Да нет, мы строго будем.
- Ну-у, строго... Где ж за ними уследить!
 
Что мы делали на фабрике?
Да тогда на крупных фабриках из пеньки веревки пряли, канаты делали, а на нашей только отходы пеньковые обрабатывали, и называлися они лапами. Бывало, ходить по кругу лошадь и такой барабан с зубцами вращаить, а ты стоишь, и эти лапы через зубцы пропускаешь, пропускаешь, костра и мельчится. Дома-то, на мялке, костру так не разобьешь, не-ет, а вот на этом барабане... После него лапу эту трясешь, трясешь и складываешь, потом их прессовали в бунты, перепутывали веревками, грузили и куда-то увозили… А раз трясу я эти лапы, а тут и приходить Коля, сын Тихона Николаевича, нашего управляюшшего. Стал в сторонке и всё смотрить, смотрить на меня, а когда я чуть ослобонилася, подошел ко мне, взял за руки и говорить:
- Такие рученьки маленькие, а делают грязную работу.
Посмотрела я на него так-то... А его-то руки белые, мягкие, да и сам чистый, выхоленный. А во чужой!.. Вот и начал этот Коля приходить, как что, и вотон!  Мамка, бывало, забяжить ко мне, приподнимить папуши, а там - груши, яблоки!  Это он мне, значить... А другой раз и котлетку принесёть или пирожок какой со своего стола. И прознали про это наши ребяты фабричные, прознали и как начали дразнить его! В цыганчишшу, мол, влюбился! В цыганчишшу влюбился! Прохода этому малому не давали! А он еще и скажить мне так-то:
- Маня, ну какая ж ты цыганка? Ты же такая красивая!
 
А отец-то этого Коли, Тихон Николаевич, был управляюшшым и такой простоватый, добрый. Бывало... и не раз, дасть ему Иван Иванович Собакин деньги для рабочих, а он, видать, на нужды какие и растратить. Подойдёть срок нам платить, а у него и нечем, вот потом и гоняемся за ним. Прибягим в контору:
- Где Тихон Николаевич?
- В церковь пошел.
Пустимся и туда:
- Тихон Николаевич, деньги-то наши...
- Тьфу, сотаны! - Перекрестится: - И в божьем храме, окаянные, нашли, - Ну нет у меня денег, нет!
Но все ж выташшым сколько-то, хоть понемногу, но дасть.
 
Да что с ним стало, когда буржуев разгромили… То, что и с другими. Он же никуда не уехал и в такой бедности жил! Правда, не в Карачеве, а там-то, на Белой горе. Дочка с ним осталася, Марусей звали, и с Колей этим уж очень похожи они были. Когда их разорили, так вышла она замуж, но вскорости померла. И уже как-то раз дочку её узнала я на базаре, это уже после войны последней было. По обличью узнала, подошла к ней да говорю:
- Скажите мне, пожалуйста, ваша мать не Скорбилина Маруся?
- Да, - отвечаить.
- Как вы, - говорю,- похожи-то...
- Да что вы, тетя!  Похожи... -  Ну, она лицом-то похожа, но такая зануженая*! И росточку-то... – Мама моя красавицей была.
- Да-а, милая, - говорю, - ты же помнишь, наверное, как мама-то жила. Она ж одна девочка в семье была! Ее всё только на руках и носили. Выхоленная, вся в ружевах... Ну да ладно. Ты мне про братьев-то расскажи, их же трое было.
Она и начала...
- Виктор, - говорить, - помер еще в двадцатом от голода и дизентерии, Вова теперь инженером в Крыму работаить, а вот Коля... - Тут и замялася. Ну, я и поняла, что он или за границу ушел, или его расстреляли. - А вот мама рано умерла...
Ну, ясное дело! Попасть в такую жизнь из той-то, в которой жила... Тихон Николаевич хоть и из образованных был, а обеспечить её, как раньше, уже не смог.
 
Опять про фабрику тебе? Да вроде всё уже рассказала…
А проработала я там зиму. И пришла весна радостная. Тепло, зелень кругом! Бывало, бягим на работу с девчатами босичком легко, быстро! А выходили рано, часам к семи, и работали столько, сколько кому нужно, - натрясешь кон, другой, а потом и отдыхаешь. Поесть с собой брали, а иногда еще и булочку какую купишь или калач за копейку, а они хоть и не из белой муки были, но до чего ж вкусны! Наешься, завалишься в свой кон на папуши и поспишь, а потом - опять работать, а когда с работы домой бяжишь, еще теплых булочек купишь.
 
И вот раз так-то прихожу домой, а у нас гости: дедушка, бабушка и дядя незнакомый… Молодой, красивый! Да и мамка меня встречаить наряженная, причесаная! Встречаить и говорить:
- Ты, Маня, пойди, умойся, надень платьице почишше.
А я и спрашиваю:
- А кто этот дядя?
- Он, - говорить, - отцом вашим будить.
Захожу в чулан, а там уже сидить Динка с братцем и оба рявуть... Входить и мамка к нам, входить и говорить:
- Ну, как дети, будете звать отцом этого дядю?
А мы как дали в три голоса:
- Не бу-удем! Наш папка помер!
И вот так-то поглядела я на мамку... А она стоить как чужа-ая всеодно… ну совсем не наша!  И думаю: куда ж наша-то девалася, тёпленькая, ласковая, а эта прямо королевна какая-то! Но тут вошла бабушка, запричитала:
- Что ж вы делаете, антихристы! Как же матери вашей прожить с этих пор одной-то? -  А мы еще громче! Тогда она уговаривать начала: - Ну подумайте только своей головой: земли у вас много, хозяин на ней нужен. Да и вас к делу надо приучать. Будете по фабрикам мыкаться, а крестьянское ли это дело по подёнкам бегать? – Нет, мы и слушать не хотим: какому-то чужому дядьке и отдать нашу мамку тепленькую? - Ну, что с ними делать? - бабушка-то... и к мамке: - Не обрашшай на них внимания, дочка. Поревуть-поревуть, да обойдуца.
Вошел и дедушка:
- Успокойтеся, дети. Ничего мы еще не решили.
Притихли мы чуток, а мамка с дедушкой вышли из чулана, о чем-то поговорили, поговорили, потом она вернулася и говорить:
- Ладно, дети... Ни за кого я не пойду.
Да обняла нас с Динкой, посадила братца на руки, вытерла нам слезы, носы, прижалися мы к ней... И опять стала она такая тепленькая, своя!
 
И было это в субботу, а в воскресенье дедушка с бабушкой уезжали домой. Бабушка всё еще ворчала:
- Окаянные! Отбили счастье от матери!
А дедушка рассуждал:
- По-глупому мы все сделали. Надо было взять его в работники, поработал бы он лето, дети привыкли б к нему, а уж потом и повенчалися.  
- Нет, папаш. – мамка-то: - Видно судьба моя такая весь свой век вдовой коротать.
- Ну, что ж, Дуняша, - подошел дедушка к повозке, подоткнул солому с краев и сказал: - Не ты первая, не ты последняя. - И еще прибавил: - Бог отпускаить горе людям по их достоинству, тому больше, кто можить больше вынести.
Сел на повозку и стал выезжать со двора. Динку с Колей взял прокатить до поворота, а я осталася с мамкой. Посмотрела она вослед дедушке и заплакала. Уж очень его любила!
 
*Купцы первой гильдии торговали и оптом, и в розницу.
*Зануженая – забитая, неухоженная, слабая.
*Чулан – кладовка в коридоре.

Повесть «Ведьма из Карачева» в электронном или печатном виде можно приобрести на сайте издательства Ридеро https://ridero.ru/books/vedma_iz_karacheva/