Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.
Главная \ ПРОЗА \ ВЕДЬМА ИЗ КАРАЧЕВА. Невыдуманная повесть. \ Серые платьица с черными обирочками

Серые платьица с черными обирочками

77e8a446aa
Как я уже говорила, жили мы хорошо. Отец же трудяга большой был, как и дедушка Илия. Помню, уже и старым стал, а всё-ё ему покою не было ни летом, ни зимою.
И морозы начнутся, а он - цельный день на дворе: то грабли какие ладить, то бороны ремонтируить, то повозку чинить. А когда овцы начнуть котиться?.. Ведь тогда и вовсе ночами из сарая не выходил: не прозевать бы ягнят!  Окотится овца, он сразу и несёть ягненка в хату. И вот так отдежурить несколько ночей, а потом ка-ак повалится на кровать прямо в валенках, в шубе и захрапел сразу. А разве поспишь днем-то? Тут же со скотиной управляться надо, тут сын с извозу приехал, надо лошадей отпрячь, накормить, напоить.
 
Господи, сколько ж мужики работали! Всё крестьянство на силе только и держалося. Силён - будешь жить крепко. И землю обработаешь, и урожай соберешь хороший. Сам будешь сыт, и скотинка твоя в достатке будить. Вот и трудилися, по праздникам только и отдыхали. Бывало, как только подходить праздник, так дед Илья и запрягаить лошадь: мучички белой купить, сахарку, водки бутылку и две четвертушки. И вот, когда на праздник придуть все от обедни разговляться, так и выпьють по рюмочке. И женщинам дадуть чуть-чуть, и нам по напёрсточку. Семья-то наша в одиннадцать душ была! А только бутылку водки и распивали. На другой день только четвертушку поставють на завтрак, и нам уже никому не дадуть, а еще четвертка останется: не пришел бы гость какой. Вот тебе и вся выпивка, а потом только и отдыхали.
 
В праздники не работали, не-е! Это ж грехом-то каким считалося! Хоть тут что, а не работали. Бывало, полотье самое подойдёть, а тут как раз - наш приходской праздник Тихоны, вот и празднують... А Петров день? Покосы ж как раз начнутся, но всё равно: и в чистенькое переоденутся, и на чистой постельке поспять, и вкусненьким побалуются.
Ну да, и в церковь обязательно сходють, а как же? Богу помолются, а потом мужики сойдутся, о своих делах потолкують. У взрослых-то душа, можить, и потомится: ах, работа стоить! А все ж после отдыха... как ты думаешь? Возьмешься за дело, да и еще больше сработаешь. О работе только и думали, ни то что сейчас. Чего ж теперешнему мужику не пить? Восемь часов отработал и гу-уляй себе, пей! Раньше-то как же он напьется? Ему ж на утро надо в поле ехать, сажать или косить, убирать. А голова болеть и будить? Да и сила уже не та. Так что работали мужики, не покладая рук, от зари и до зари.
 
Разделили мужиков после революции на кулаков, на середняков, на бедняков. А бедные-то отчего были?  Да оттого, что или вдова с детьми осталася, или мужик – лентяй. А мало ли таких спокон веку было? Во, Митроха с нами рядом жил, так весь день, бывало, будить сидеть и рассказывать мужикам, как на фронте самолет лопаткой сбил. И сидять, слушають: а, можить, и вправду самолет так низко летаить, что его лопаткой сбить можно?.. А другой сосед пьянствовал, хоть и бондарничать* умел. Так у него даже и коровы-то не было! Ты подумай только: коровки в деревне не иметь! А детей плодил. Бывало, сидять его детки и ждуть, когда кто из соседей сжалится да кувшинчик молочка принесёть.
 
А наши работали! Бывало, приедить отец с извозу из Брянска, отдохнёть чуть и опять пошел работать. Дедушка-то старый уже был, а матери с таким хозяйством и с нами четырьмя куда ж управиться? Да и жалел её отец, женился-то по любви. Сам Ряснинский был, а мать - с Масловки, что с другого краю Карачева…
Нет, как познакомилися не знаю, а вот что отец красивый был, грамотный и всё-ё никак себе невесты по нраву не находил, это да… Но когда мамку увидал, то сразу и влюбился, а вскорости и свататься с матерью поехали. Приехали, а дед Ляксей:
- Не-е, не отдам мою Дуняшку за прачкиного* сына!
Вот и началось... Поедуть снова свататься, а он опять:
- Да что моей дочке на ваших ряснинских песках и делать? Вы, нябось, и с землей-то управляться не умеете.
Выскочить бабушка на улицу, плюётся-плюётся:
- Черт кудлатый! Никогда больше не приеду за эту Дуняшку свататься!
А отец - свое:
- Ни на ком не женюсь, кроме как на ней!
Ну, наконец, вот что отрезала мамка:
- Если, папаш, не отдадите меня за Тихона, то как поедить он венчаться с другой, а я ухвачусь за задок повозки и буду гнаться. И не отстану.
А характер у нее был!.. Вот дедушка, видать, и подумал: ну что с ней, с дурой делать? Ведь так и отчебучить. И когда опять приехали свататься, говорить:
- Ну ладно, так и быть... Согласен. Даю еще и теленка в придачу.
А бабка как взовьется:
- Да пропади ты пропадом со своим теленком! Нужен он нам!
Так-то вот и поженилися они. И жили хорошо, дружно, пока не случилася беда: началась на Ряснике эпидемия тифа.
 
Началась, значить, на Ряснике эпидемия тифа*, и дело было весной. А весна была жа-аркая, много народу тогда помирало. Помер и отец нашей подружки Маши, побежали мы посмотреть на похороны, а на ней - платочек чёрный, ботиночки новые и платьице новое серенькое с черными обирочками на подоле и на рукавах. Мы так и ахнули: ка-акое красивое! Прибежали домой, стали мамке рассказывать, а она послушала нас, послушала, да как заплачить! Чувствовала, видать...
 
Вечером играем с братцем и Динкой на дороге, ждем отца с извозу... А у него лошадь была с белой залысиной, и далеко-о видать её было! Вот и на этот раз… Играем и вдруг показалась она в конце улицы. Встретили отца, а он подъехал к хате и сразу в дом пошел. Бывало-то, потормошить нас, посмеется, а тут и сказал только:
- Возьмите, дети... там, на повозке, гостинцы.
Даже коней отпрягать не стал. Достали мы гостинцы, заходим в хату, а отец уже и на кровати ляжить. Мы - к нему, а он и говорить мамке:
- Дуняша, уведи детей.
Ну, а потом и жар с ним приключился, да такой, что он весь красный сделался. А у нас в сенцах всегда сквозняк дул… одна-то дверь во двор вела, а другая - на улицу. И вот отец ка-ак всхватится да на этот сквозняк! Там же ветерок, ему видать и лучше на нём-то, а мать - за ним:
- Тиша, что ж ты делаешь!
А он уже и не помнить... Через день и вовсе ему худо стало. Метался, бредил. Привезли батюшку, причастили, пособоровали… стала у него и память отходить. Мать позвала нас, плачить:
- Дети, молитеся.
Стали мы молиться. Пала я на коленки и вот как сейчас помню! Гляжу на Божью Матерь и мне кажется: выходить она из кивота и смотрить на меня жа-алосливо так... Но ничего не говорить. Как стало мне страшно! И тут мать позвала опять:
- Дети, идите... Отец благословить вас хочить.
Стояла она у изголовья и держала икону в руках. Подошли и мы... А папашка посмотрел-посмотрел на нас какими-то мутными глазами, а потом поднял руку да как толкнёть меня!.. Я аж упала, испугалася, заплакала, но тут все забегали, засуетилися, мамка обмерла, а я всё-ё никак не могла успокоиться и заливалась слезами: папашка-то так меня любил, а вот теперича и оттолкнул.
 
Пошили и нам такие же серенькие платьица с черными обирочками, купили черные платочки, купили и по новым ботинкам. А в Чистый Четверг, под Пасху, отца хоронили. Было жарко. Гроб забили, и мы всё плакали:
- Зачем закрыли нашего папашку, зачем?
Но приехал батюшка, дьячок певчий, батюшка дал нам по красному яичку и мы успокоилися. Дети ж! Много ли им надо?
 
Прошла неделя, другая...  Мать все ходила в трауре и нам наказывала: громко, мол, дети, не смейтеся и песни не кричите, а мы... А мы как выкатимся на улицу, так сразу обо всем и забыли. Бегаем с подружками, играем, смеемся. Правда, песен не кричали, а крепко ж хоцца! И сообразили раз с Динкой… Был у нас неподалеку сосонничек, вот и собрали мы подруг, побежали с ними в этот сосонник и там-то уж так накричалися песен этих, так напелися! Полдня, нябось, кричали. И на душе у нас так легко стало, так радостно! Ну, а когда домой заявилися, то и вспомним, что папашки нетути, да и мать с соседкой сидять и плачуть. Помню, говорить мамке та:
- Да как-нибудь проживешь, Дунечка. Дети подрастуть, работать пойдуть...
А мать ей:
- Да разве ж я по том убиваюся, что не проживу, не прокормлю детей? Я по том плачу, что Тишечку своего ни-ког-да больше не увижу! Скучно мне без него, томно, места себе не нахожу. Хоть бы сейчас словечко одно от него услышать, хоть бы глазком одним глянуть!
А мы-то прибежали, песен накричавшись… Дети! В таком возрасте память короткая. Теперь всё-ё пеняем: вы, мол, по матери не сознаете, что у нее болить-колить! А ведь как только отскочили от тебя, так всё и забыли. Мне-то седьмой год тогда шел, должна же была сознавать, как мать скорбить? А я… Лишь бы только убежать куда, закружиться с Динкой и тут же забудем, заиграемся.  Вечером придем домой да и заснем сразу, как убитые, а мать… А мать всю ночь и проплачить. Да так плачить-то всю ночь напролёт, что слезы аж на другой бок подушки протекуть.
 
Но горе, ни горе, а работать надо. Весна ж, нужно пахать, скородить, картошку сажать. Мать с дедушкой и не уходили с огородов от зари и до зари. А раз так-то легли мы спать, только заснули… будить нас:
- Дети, вставайте! Скорей на улицу!
Выбежали мы, глянули... А по небу огненные гряды мечутся. И такие страшные, что небо... аж как горить всеодно! Испугалися, захныкали, а дедушка отвел нас на огород, усадил на полушубок, сунул икону в руки и говорить:
- Молитеся, дети. Молитеся, может вас, невинных, Господь помилуить.
Сбилися в кучу на этом полушубке, плачем, причитаем:
- Господи, помилуй нас и сохрани! Господи, помилуй...
Очень страшно было. Но потом гряды эти стали удаляться, удаляться, снова стало темно и тихо. Привели нас в хату, стали укладываться и вдруг опять слышим:
- Караул! Горим!
Выбежали, а в конце улицы пожар! Да еще такой ветер поднялся, что снопы огненные прямо через несколько домов кидало. А крыши-то у всех соломенные!
Бросилися мы выносить из дому всё, кто что мог... Но пожар до нашей хаты не дошел, домов за десять от нас остановился. А потом говорили, что приключился он от кометы*, отскочил, мол, от неё кусок горящий да и попал на крышу соломенную. А она, солома эта, в жару и без огня загорается, как порох. Кривушины как раз перед этим погорели, сразу огонь хату их хату охватил, еле-еле успели выскочить! А скотина так вся и сгорела.
 
Ну да, бе-едствие в деревнях пожары эти были! Сейчас-то загорится одна, две хаты, да и всё, а тогда… Если десять, так это мало. Один год четыре раза наши Рясники горели! И вот ка-ак нашарахають, так потом всё лето люди и спять одетые, и вешшы в подвал повынесуть. Ну а если большой пожар приключится, так и в подвале всё повыгорить. Потом и начнуть помаленьку обживаться…
Помогать, говоришь?
Да кто ж им помогал? Всё сами. Побираться чтолича пойдешь? Да и легкое ли это дело… побираться? Ну-ка, обхлопай ногами одну деревню, другую, третью?.. Останется лошаденка, вот и начнуть, как муравьи соображать. А я?.. Как же я-то три раза в своей жизни строилася? И ведь никто гроша ломаного не дал! Всё своими шшапоточками только... Так-то, моя милая, лихо подкрадётся, так хочешь - пей, ешь вкусно, хочешь - наряжайся, а хочешь - стройся.
 
Был этот пожар, о котором рассказала, посреди недели, а в воскресенье пошли мы на погост к папашке. Пришли, а мамка как пала на могилку, как начала плакать!.. Ни-икак не могли унять. И тут подошла к ней женщина одна незнакомая и говорить:
- Что ж ты так убиваешься? Разве он услышить?  Всё это прах теперь, земля одна... Послушай лучше, что я тебе расскажу. - И начала: - Сама я тоже вдова, и вот как же убивалася по мужу своему, как плакала, когда помер! Ночь придёть, все спать уляжутся, а я - плакать. И вот однажды приходить он: «Чего ты плачешь? - спрашиваить. - Видишь, я пришел». Обрадовалася, стала с ним разговаривать. Наговорилися за ночь обо всем! Вот и повадился с тех пор каждую ночь… Ну, а потом и сомневаться стала: да он ли это ко мне ходить?  Он же помер! Не бываить такого, чтоб человек ожил. Пошла в церковь, рассказала всё батюшке, а он и говорить: надо, мол, водосвятие в хате сделать, а на могилке панихиду отслужить. Так я и сделала. Подошла ночь. Вот он!.. Опять пришел. Говорю ему: «Уходи. Ты мне больше не нужен!» А он как начал меня бить!.. И так с месяц, должно, было: я гоню его, а он - бить. Вся в синяках ходила! Но потом научили меня люди знающие что делать: как настанить, мол, полночь, должна я сесть на порог, насыпать конопли в подол, взять гребень и-и волосы им чесать! А когда он придёть и спросить, что, мол, ты делаешь, ответить: вот, чешу волосы, а вшей ем. А сама - коноплю в рот и хрустать ею. Ну, я так и сделала. Подошла полночь. Села я на порог, чешу волосы, коноплей хрустаю... Вотон! Входить, спрашиваить. Я и отвечаю, как меня научили. Постоял он, постоял, посмотрел-посмотрел, а потом ка-ак дасть мне по спине да как плюнить!.. И пошел прочь. Глянула вослед, а у него вместо ступней - копыта! Нечистая сила, значить, приходила всё это время, а не мой муж. Вот с тех пор больше и не приходил.
Выслушала всё это мамка, встала... И пошли мы домой. А вечером говорить мне:
- Маня, ты нонча спать со мной будешь.
Легли... Вдруг ночью будить меня:
- Вставай!
Проснулась я, а она сидить на постели испуганная такая! И молится, молится... А потом суёть мне в руки икону и шепчить:
- Молися! Скорей молися, доченька!
Стала и я молиться, причитать... И до-олго мы потом с ней никак не могли уснуть, всё-ё она по сторонам озиралася и крестилася. Да и на другой день ходила какая-то вялая, скучная, а когда стали укладываться, говорить нам:
- Дети, ложитесь-ка со мной.
Легли мы... а ночью и слышим:
- Скорей, скорей вставайте!
Глядим, а она опять крестится и кричить:
- Уходи, уходи!
Господи, как мы перепугалися! Закричали, заплакали. Проснулся и дедушка, подошел к ней, стал уговаривать… Ну, успокоилася она, наконец, заснули мы. И уже прошло после этого много месяцев, как рассказала она нам, что в те ночи страшные приходил к ней отец. Подойдёть вдруг к постели и скажить: «Не плачь. Я пришел». Вот тогда-то и будила нас.
 
* Бондарничать - делать бочки.
*Мать моего деда Тихона стирала бельё для гостиницы.
*1909-й год.
*Комета Галлея пролетала в мае 1910 года.   

Повесть «Ведьма из Карачева» в электронном или печатном виде можно приобрести на сайте издательства Ридеро https://ridero.ru/books/vedma_iz_karacheva/