Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.
Главная \ ПРОЗА \ ИГРЫ С МИНУВШИМ Гл. 7 Шарики колдовские.

Шарики колдовские

Из дневниковых записок:

1961-1962

«Ровно месяц, как я – помощник режиссера на телевидении. Работа интересная, но иногда делать часами нечего, и я хожу за главным режиссером с просьбой дать хоть какое-либо занятие, а он обычно смотрит на меня, улыбаясь, и пожимает плечами. А сегодня сама начала сортировать по темам фотографии из «Новостей», которые накопились за год. Есть ли интересные люди вокруг? Пожалуй, журналист Николай Недвецков и телеоператор Женя Сорокин, - умные, много читающие и даже спорящие о философах. Правда, в их спорах пока нет для меня того, что затронуло бы душу.»

 

В том, шестьдесят первом, брат, уже работающий телеоператором в Комитете по радиовещанию и телевидению, на время моей практики в Областной библиотеке устроил меня помощником режиссера. Главному режиссеру, Михаилу Самсоновичу Дозорину, я понравилась, и он предложил остаться. Не думалось, что надолго, а оказалось…  

Каждый день автобус отвозил нас на окраину города, на телецентр, выдавать в эфир новости, а Комитет был на набережной Десны, притиснутый к высокому холму, на котором стояла колокольня полуразрушенного монастыря семнадцатого века. Но власти надо было спрямить дорогу, а значит, снести монастырь. Помню, как двое журналистов, и я ходили к главному архитектору города, чтобы убедить: можно, мол, обвести дорогу вокруг холма, а в монастыре устроить музей. И архитектор внимательно слушал нас, кивал головой, но уже через несколько дней и монастырь, и колокольню взорвали, холм тут же сравняли с землёй, а потом вдоль протянутой дороги разбили какие-то нелепые клумбы, обложили их кирпичом, подняв над тротуаром почти на метр, попытались засадить розами, но они не прижились, а клумбы заросли травой.

 

«Когда еду из Карачева и автобус, подъезжая к Брянску, переезжает Черный мост, сворачивает направо, то всегда почему-то мелькает: «Вот и кончилось всё». И «всё» это -  солнце, ароматы земли, травы, деревьев, ветра, а прямо сейчас въеду в другое: застойный, спертый запах машин, кирпичей, шум города, мелькание озабоченных лиц… и от этого словно сжимаюсь, как перед прыжком в холодную воду. Неприятное ощущение.

... Элла Миклосова, наш диктор, просто красавица! Нос с горбинкой, пепельно-светлые волосы, смугловатое матовое лицо с большими синими глазами, - моих, карих, от неё не отвести! Но при всех её прелестях она… словно вывернутое наизнанку красивое платье: иногда распахивает свои прекрасные глаза и смотрит с участием, а иногда вдруг громко, - грубо! – расхохочется над тем, чему и улыбнуться-то грешно. Наверное, она - дура. А вот её подруга звукорежиссер Алла Смирновская, - сухопарая, некрасивая, с тонкими напряженными губами, с которых всегда готово сорваться ехидное словцо, - понятна мне без «наверное»: да, умна, расчетлива, хитра и… не добрая она, - не хочется подходить к ней даже тогда, когда нужно по работе.

... Стою под навесом крылечка родного дома. Пасмурно, прохладно, моросит дождь, а там, над тучами, вокруг Земли, в спутнике, к которому прикасались теплые человеческие руки, впервые!.. летает человек! Чудо!.. И бегают мурашки по спине, и трудно в это поверить. Сегодня - двенадцатого апреля шестьдесят первого года.

... Элла и Алла сидели в студии и разгадывали кроссворд, а я расставляла фотографии по пюпитрам, готовясь к эфиру. Но вот они споткнулись, стали гадать: кто композитор оперы «Орфей и Эвридика»? «Глюк*» - подсказала я, а они, взглянув в мою сторону, презрительно хихикнули, - из какого-то, мол, там Карачева, а подсказывает! - а потом всё ж вписали. Да нет, не сказать, что страдаю от их снисходительных взглядов, но все ж… Удастся ли преодолеть их высокомерие? А, может, и не надо этого делать?

... Вчера до самого закрытия библиотеки читала «Новый мир»,* а потом «Иностранную литературу»*. Сколько ж интересного открывают мне эти журналы! Читальный зал – мое спасение и от одиночества, и от шума улиц, и от неуюта чужих комнат. Мои хозяева люди хорошие, и сын их – тоже, но он так громко храпит за перегородкой, что не могу уснуть на своей раскладушке.

Завтра опять уеду в Карачев.»

 

И до сих пор, проезжая троллейбусом через дамбу, частенько отыскиваю глазами тот самый домик с косо спускающимся огородом, который прилепился на краю Верхнего Судка*. Хозяева относились ко мне приветливо, но именно это и тяготило меня и, может, потому, что чувствовала: прочили за своего робкого сына увальня. Да и в других комнатках, которые снимала, было настолько неуютно и тоскливо, что почти не ночевала в них, мотаясь меж Карачевом и Брянском в набитых автобусах, которые зимой изрядно промерзали.   

 

«Появился в Комитете новый журналист Стас Могилевский. Красивый! Чистое бледноватое лицо, большие темные глаза с пристальным взглядом, правильный нос, а над ним – высокий лоб с тёмным чубом. Приходя на работу, долго бродит из угла в угол, потом усаживается за стол, непременно ставит перед собой графин с водой, берет ручку, - писать сценарий передачи, - но... Но на этом всё и заканчивается. И так – уже несколько дней. Интересный ли напишет сценарий, и напишет ли вообще?

... В библиотеке взяла сборник поэта Евгения Евтушенко* «Обещание», и теперь стихи его - словно освежающий дождь после долгих дней жары.

                     Я без сказок любви не хочу.

                      Ничего в том не вижу хорошего,

                      Что за счастье своё не плачу,

                      Красота достается так дешево!

                      Думал долы и горы пройду,

                      Чтоб коснуться руки твоей с трепетом.

                      Ты ж – себе, да и мне на беду!

                     Оказалась прирученным стрепетом…

Или это:

                      Тают отроческие тайны,

                      Как туманы на берегах.

                      Были тайнами Тони, Тани

                      Даже с цыпками на ногах.

                      Были тайнами звезды, звери,

                      В поле – робкие стайки опят.

                      И скрипели таинственно двери,

                      Только в детстве так двери скрипят…

Такие стихи будоражат сердце.»  

 

Сборник Евгения Евтушенко «Обещание» и впрямь стал для меня тогда удивительным открытием. А появлялись подобные публикации при «Хрущёвской оттепели»*, как потом назовут те годы относительной свободы.

           

«Сегодня на собрании разбирали «неблаговидный поступок комсомольца Александра Федоровского», - соблазнил какую-то девушку, но жениться на ней не хочет, - и наш председатель Комитета Петр Ильич Луньков всё нападал на Сашку, а тот твердил: «Сама она…  я по молодости… я по неопытности». Было смешно и жалко на него смотреть, а Петр Ильич, жестко сжав губы и скрестив руки на животе, всё наступал:

- Мало ли что не любишь! Ты – комсомолец и обязан жениться!

Когда в очередной раз стал «клеймить», то вдруг Стас Могилевский встал и, молча, направился к двери.

- Куда Вы? – остановил его Луньков.

- Александр сам должен решить, что ему делать, - сказал наш, только что утверждённый, журналист и вышел.

Молодец Стас! А Луньков… Он развел руки и на его лице, кроме удивления, я прочла: ну, что ж, тебе это так не пройдет!»

 

Не могу вспомнить о Лунькове ничего, что помогло бы ярче прописать его портрет, а вот улыбку помню, - неискренней была, фальшивой и потому неприятной. Да и фамилия его Луньков... словно выскальзывал из рук, и никак нельзя было понять: что за человек? А еще помню, как яростно выступал за снос того самого монастыря и колокольни, о которых писала, - просто одержим был! Может, хотел угодить Обкому как «руководитель идеологической организации», чтобы сделать карьеру?

 

«Была на дне рождения главного инженера телецентра Тома Борисовича.

Странно, обычно замкнут, незаметен, молчалив, если спросишь что-либо, не относящееся к работе, то буркнет непонятное, пожав плечами и всё, а вот, пригласил всю постановочную группу на свой день рождения. И было шумно, бестолково, да еще… Элла Миклосова, наша красавица-диктор, ни с того, ни с сего вдруг бросила: вот, мол, недавно ездила в Москву и там красной икрой угощали, а не то, что здесь… Дура! Мне стало неудобно за неё, вот и сказала:

- А по мне и картошечка в мундирах всё ещё вкусня-ятина!

И что ж?.. Через какое-то время Том и несёт ее, только что отваренную! Наших «премьерш» это почему-то развеселило, схватили кастрюлю и давай кидаться этой «картошечкой», а Том…

Он стоял бледный, застывший и вдруг мы услышали тихое:

- В Ленинграде… в блокаду*… - и выбежал.

Оказалось, - тут же нашептала мне на ухо Роза, -  во время войны и блокады в Ленинграде из всей семьи только он и выжил.

... Похоже, что сборник Евтушенко стал моей «настольной книгой», и вот - из любимого:   

                      Пришло без спросу, с толку сбило,

                      Захолонуло, налегло.

                      Как не похоже все, что было!

                      И даже то, что быть могло...

Или снова это:

                     …Но пришла неожиданно взрослость.

                      Износивши свой фрак до дыр,

                      В чье-то детство,

                       Как в дальнюю область,

                      Гастролировать убыл факир…

                      … Дайте тайну! Простую-простую!

                      Тайну – радость и тишину.

                      Дайте маленькую, босою,

                      Дайте тайну, хотя бы одну!»

 

Недавно и в наш город наведывался Евгений Евтушенко… Если бы знала заранее, что приедет, то сходила б на встречу и вначале, прочитав залу его раннее стихотворение: «Тают отроческие тайны, как туманы на берегах...", задала бы вопрос: «Когда от нас, обычных смертных, уходят тайны, то мы просто смиряемся с этим, но когда «шарики колдовские» покидают вас, поэтов, остаетесь ли вы поэтами?» Интересно, что ответил бы? Ведь уже давно его стихи для меня - рифмованная публицистика.

 

«Прислали к нам на радио журналистку, зовут Раисой. Сегодня показывала ей город, потом сидели в кафе. Конечно, она знает намного больше меня, разговаривать с ней интересно, но станем ли подругами?

... И всё же не увлекли меня наши местные философы, и особенно неприятным становится Недвецков с его речами… словно палкой - по деревянному штакетнику. Тарахтит, тарахтит, перескакивая с одного на другое, а в результате - пустота. Кажется, что все боли мира ему - до лампочки, только б утвердить свою значимость, только бы все смотрели на него и поклонялись. Хочет ехать в Москву и преподавать в Университете. И чему будет учить своих студентов?

... Сняли с Раисой комнату на шумной улице в деревянном домике у старых тихих и добрых евреев. Единственное наше оконце смотрит в сад, яблони которого никогда не пропускают солнца. Теперь в Карачев езжу реже, - с Раисой ходим в кино или просто по городу, и мне с ней пока интересно.»

 

Два раза в неделю Раиса ходила в школу преподавать французский язык, и делала это для того, чтобы потом, когда здесь отработает положенные два года, уехать в Москву, прописаться там, устроиться на работу и постараться выслужиться перед определенными «органами», чтобы те разрешили ездить в другие страны для преподавания. Конечно, была она образованней меня, уверенней и… громче что ли? Да и смеялась громко, раскатисто, слегка запрокидывая голову с копной темных завитых волос, которые казались ещё темнее из-за бледноватого лица. Высока была Рая, статна и даже сухопара, - ей бы моделью быть! - но она не следила за собой, была неопрятна, до самых жарких дней ходила в какой-то зеленой кофте и, похоже, не собиралась её снимать. А еще любила по утрам есть лук, отчего запах в нашей комнате висел!.. Я относилась к этому её пристрастию терпеливо, но каково было коллегам по работе?  

 

«Вчера, когда собралась ехать в Карачев, Стас провожал меня до автостанции.

В ожидании автобуса сидели в кафе, потом - в скверике, и я вдруг услышала:

- Но где-то, где-то далеко есть дом, понуро припавший к земле, словно прислушивающийся к нашим шагам, где бы они ни раздавались. Но где-то, где-то мы можем забыться хотя бы на миг и удивиться, что первый снег выпадает всегда беззвучно, что у тебя с мороза холодные руки, мама!»

 

Нет, здесь о Стасе большего не напишу, - о нём будет отдельная глава, которую назову «Сон отлетевший».

 

«На мотороллере ездили с Виктором в Карачев. Вообще-то мы часто вот так… но вчера, после жаркого дня, мчаться навстречу пахучему лесному ветерку было особенно восторженно!

... Приходил к нам Лёва Федоров. Он - лучший журналист на радио, хотя ему часто достается от начальства на летучках, - темы, мол, берёт не те, и слишком заостряет. Внешне он – вполне ничего: высокий, блондинистый, с быстрым и неожиданным взглядом… который, кстати, часто бросает на Раису, но она не отвечает ему, хотя, - знаю! – он тоже ей нравится. Едва ли у них что-то получится, ведь Лёвка – шалопай, еще не совсем закрепощенный идеологией, обаятельный шалопай, у которого нет точной цели в жизни, так что...

... Ездили с Раисой в Аниково, молодежный дом отдыха под Москвой, - это она от Обкома комсомола достала две путевки, - правда, на другой же день сама укатила в Москву, и я подолгу бродила в роще, сидела на берегу речушки и смотрела на тихую воду. А потом познакомилась с негром. Вечерами в холле гремела дискотека, а он, - симпатичный, белозубый, с чуть приплюснутым носом и почти чёрными глазами, - сидел в сторонке с загипсованной ногой и грустно смотрел, как мы танцуем. Стало его жалко. Подсела, улыбнулась, попыталась заговорить, и мы как-то поняли друг друга. А когда с его ноги сняли гипс, то жалость моя к Комбо растворилась, но острее вспыхнуло любопытство: а как живут негры в Кении? И он рассказывал, - больше жестами, мимикой, непонятными звуками, - а я понимала и учила его русскому:

- Комбо, вот это – ля-гуш-ка, - наклонялась, показывая, когда стояли на берегу речушки.

И он смешно повторял:

- Лья гушь-кья.

Добрый, ласковый и веселый был Комбо. Рассказывал, что у него есть брат-фермер, так на его кукурузные поля часто нападают обезьяны, которых приходится отлавливать, набрасывая сети. Ну, я и сказала ему опять же больше мимикой интонацией: жалко, мол, бедных обезьянок, они же есть хотят, на что он замахал руками: их же, мол, очень, очень много! 

... В первый же день приезда после Аникова приходил Лёвка. Оказывается, он стал выпивать, и теперь Раиса пробует влиять на него. То-то жаловался мне как-то: «Понимаешь, у меня душа распадается. Надоело врать! А выпьешь, вроде бы сразу и свободным станешь».  Что я могла ему ответить? Ты, мол, не один такой?

... Получила письмо от Комбо:

«Моя душа Галичика! Я не думал, что молчание будет и если ты будешь забывать меня так быстро… Я не знаю, что могу делать, потому что не могу забыть тебя. Сейчас будет месяца когда я послал письмо, но ты не хочешь ответить. Пачиму?»

Дала прочитать Раисе, а она расхохоталась:

- Ну, и что ты ответишь этому «пачиму»?

- Ну, что-нибудь отвечу…

Странная, конечно, Раиса. Похоже, глядит на всё со своей надуманной высоты, и никто ей не нужен.» 

 

В руках у меня письма Комбо:

«Я иногда думал ты болеть, потому что не хотел думать если ты можешь забывать мне так рано. Я очень скучаю о тебя. А как наша фото? Еще не закончила и что»?

Смешной был Комбо...  А тогда я отпечатала фотографии, отослала ему и он снова прислал письмо:

«Я был очень рад когда получил твое письмо с фотокарточками. Я не могу сказать как мне был когда видил твое фотокарточка и каждый день я смотреть на твою. Но жизнь очень трудно потому что я всегда думаю как мы были вместе дом отдыха. Я не могу забуду как был хорошо там, но что я могу делать? Ты очень очень мне нравится вот почиму я очень люблю тебя. Я уже послал тебя мои фотокарточку, но ты ничего писала о письмо который я послал тибе».

И просил разрешения приехать, чтобы жениться. Помню, как Раиса хохотала и над этим письмом, а я… А во мне и теперь, когда вижу по телевизору фильмы о Кении, мелькнёт да мелькнёт: вот, мол, стала бы женой юриста, жила б в Найроби… но тут же вспыхнут слова мужа: и была бы седьмой женой негра, а не моей.

 

«Ездили с Раисой в Карачев и как раз мороз был!.. А у меня теплой обуви нет, только туфельки, так что сидела потом у нашей железной печки, отогревала полу отмороженные ноги и ревела от боли, но когда распили с Раей и Виктором бутылку вина, так-то хорошо стало! На другой день, когда Раиса уехала, спросила маму:

- Ну, как тебе моя подруга?

На что она ответила:

- Да какая-то она двурушная… всеодно, как бутылка из зелёного стекла. Никак не рассмотришь: и что в неё налили?

И мама права. Живу с ней почти год, а понять не могу.

... Снимали сюжет для «Новостей» в Обкоме комсомола, и Раиса потом пошутила:

- Влюби-ка в себя Хрыськова! – рассмеялась как всегда громко: -  Он от же тебя просто тает.

А Хрыськов - второй секретарь Обкома, «растущий товарищ», о котором говорят, что возьмут в Москву.

- Он же карьерист! – чуть не вскрикнула я, но, заметив её удивленный взгляд, смягчила своё отторжение: - Да и некрасивый. Ему, кстати, очень подходит его фамилия... толстенький, рыжеватый, с маленькими глазками.

- А что тебе от его глазок, - хихикнула, - зато в Москве жить будешь и всеми благами пользоваться.

Нет, не сошлись мы с ней в своих взглядах ни на Хрыськова, ни на «блага», и думаю, не сойдемся.»

 

И всё же пришлось мне попользоваться «благами», - вскоре Раисе дали комнату, и она взяла меня к себе. Правда, комната эта была с общей кухней, на которой хлопотали еще две хозяйки, но мы обеды не готовили и поэтому соседки нам почти не мешали. А если б ещё каждый день с шести утра какой-то мужик не гремел над нами сапогами, собираясь на работу, то жилось бы припеваючи.

 

«Ездили с Раисой на две недели в Сочи. Здорово было! Валялись на пляже, купались, бродили по городу с Сашкой, Володей и Николя, - познакомились с ними в первый же день. Из всех троих Николя, конечно, лучший, - блондин с голубыми глазами, с правильными чертами лица, - но вот ростом «не вышел». А мне нравятся высокие, а мне нравятся стройные! Но всё ж подолгу бродила с ним по набережной. И пахло виноградом и персиками. И шуршало галькой море, которое было в двух шагах… Но самой удивительной была поездка на озеро Рица. Да нет, озеро оказалось, как и озеро, а вот дорога туда!.. Скалы нависали над автобусом, а под нами то слева, то справа вдруг открывались ущелья, затянутые голубоватой дымкой! И захватывало дух. И кружилась голова.

... Раису приняли в Партию. А ведь как-то рассказала анекдот: приходит мужик домой и жалуется жене: «Не везёт мне два дня подряд! Вчера в коровью лепешку вступил, а сегодня – в Партию». И вот теперь - сама…

- И зачем тебе это? -  спросила.

- А для того, чтобы пускали за границу, - и, как всегда, громко рассмеялась.

- Смотри, Раиса, а то станешь «верным ленинцем». 

- Да нет, - ответила уже без смеха. - Такого со мной не случится.

Посмотрим.

... И всё же Лёвка предложил Рае «руку и сердце»! Просила совета: что, мол, делать?.. а я сказала:

- Конечно, Лёвка умный, обаятельный парень, но такие, как он, больше ищут поддержки в любимых, чем сами… Поэтому решай: если хочешь быть опорой ему, то…

Нет, она сама ищет опору, ведь впереди у неё – Москва, а столица требует «крепких рук и надежных сердец», как сказал какой-то из её любимых писателей, так что сбудутся, наверное, мои предположения: ничего у них не получится.

... На стальзаводе снимали сюжет, и Раиса познакомила меня с Владом, - комсоргом завода.

- Вот тебе и жених, - расхохоталась, - если Хрыськов не понравился. Правда, он рангом пониже, но зато красивый, высокий.

Ну да, Влад и впрямь симпатичный. И я нравлюсь ему, - вижу! - да и он мне тоже.

Так что если позвонит…

... Раиса пришла, присела на свою кровать:

- Обсуждали сегодня Лёвку на Комитете.

- За что? – встрепенулась.

- А-а, - махнула рукой – зачем-то в своём репортаже сказал, что не дают квартир молодым архитекторам, которые приехали к нам работать.

- Но ведь так и есть, – предположила я.

- Ну да, так и есть… - хохотнула. – Но зачем об этом объявлять на всю область?

Я только руками развела, а потом спросила:

- И ты об этом сказала на Комитете?

Нет, на Комитете она не сказала, а вот Лёвке - да.

- И что ж он?

- А ничего, - махнула рукой. - Только взглянул на меня и ухмыльнулся.

Вот и думаю: ну, разве смогут эти, такие разные «миры», стать одним?

... Лёвка попал в психлечебницу, - «белая горячка». Когда приехала за ним «скорая», то всё кричал, чтобы отогнали меня. Почему меня, а не Раису?»

  

Вскоре она уехала в Москву. И увиделись с ней только через пять лет. К тому времени она успела поработать в Мали, в Бельгии и за деньги, что там заработала, купила квартиру, в которой с матерь и жила. Помню, спросила её:

- А твоя тётя где? Ну та, о которой ты говорила, что тебя растила?

На что Раиса ответила:

- Да мы её оставили там, в поселке, - и взглянула на меня непонятно: - Когда она узнала, что мы уезжаем с мамой в Москву, даже отравиться уксусом хотела, но её спасли.

- И как же она теперь там одна… без помощи?

- Да ничего, - и взглянула опять с колкой искринкой, - ей там соседи помогают. – Я молча глядела на неё, а она, словно оправдываясь, добавила: - Ну, не могла же я взять её сюда, у нас не трехкомнатная квартира.

Потом водила меня в гараж показывать свою «Волгу», хотя даже и не училась вождению.

- Так зачем она тебе? – полюбопытствовала.

- А так… Была возможность купить, так чего ж отказываться-то?

И снова, как и всегда, громко рассмеялась. А в последнюю нашу встречу... Тогда я ездила на курсы повышения квалификации, и она пригласила меня во МХАТ* на спектакль, который был тогда в Москве моден, а он мне не понравился. Долго с ней спорили, горячились, а потом она спросила о Лёвке, и я рассказала, что он спился, и спился, на мой взгляд, из-за того, что не смог больше врать; что его уволили, хотя несколько раз и прощали запои; что живет теперь с матерью в ветхой избушке в каком-то районном городке, ходит с ней по улицам и собирает бутылки. И что ж ответила Раиса:   

- А зачем ему было врать? Пусть бы писал правду.

- Раиса, ты что? - обалдела я. - Разве правду в нашей стране писать… да и говорить дозволено?

- Дозволено, - ответила уверенно и с вызовом. - Я же всегда говорю своим студентам только правду!

И опять мы заспорили, - она оправдывала и защищала нашу «руководящую и направляющую», а я... Печально. Значит, надо было и ей поверить тем, кто её купил. А Лёвка... Как-то мне рассказали, что снова объявился в Брянске, - на кладбище рыл могилы, - и больше ничего о нём не слышала.

 

*Кристоф Глюк (1714-1787) — немецкий композитор, преимущественно оперный. *«Новый Мир» - ежемесячный толстый литературно-художественный журналов. (Издается с 1925 года).

*«Иностра́нная литерату́ра» - советский и российский литературно-художественный журнал. (Издается с 1955 года).

*Овраги Верхний Судок и Нижний Судок расположены на правой стороне по течению реки Десна и пересекают центральный проспект Брянска.

*Евге́ний Евтуше́нко (1932] - русский советский поэт.

*Хрущевская оттепель — неофициальное обозначение периода в истории СССР (середина 1950-х — середина 1960-х годов).

*Блокада Ленинграда (ныне - Санкт-Петербург) в годы ВОВ немецкими, финскими и испанскими войсками, длившаяся 871 день, при которой погибло от 400 тыс. до 1,5 млн человек. Была прорвана в январе 1944 года.

*Моско́вский Худо́жественный теа́тр и́мени А. П. Че́хова — драматический театр, созданный в 1987 году.

Комментарий Юрий Жёлтышев

 
обложка игры с минувшим
 

Книгу «Игры с минувшим» в электронном или печатном варианте можно приобрести в магазинах издательства Ридеро - https://ridero.ru/books/igry_s_minuvshim/