Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.
Главная \ НОВЫЕ ПУБЛИКАЦИИ \ Снилась музыка

Снилась музыка

4395
 
Тропки-дорожки к рассказу неисповедимы. Бывает, что начинает «раскручиваться» с какой-либо фразы, образа, или с рассказанного кем-то. В общем, путей неисчислимо много, а к этому привела чистая случайность. Как-то, вынося мусор, увидела возле ящиков два кресла и поскольку такая мебель иногда здесь появляется, то мельком подумалось: наверное, сменили на более модные, хотя и эти вполне могли бы послужить. Прошла мимо, но остановилась, оглянулась. Ну да, на одном лежит стопка книг и ноты, которые нагло листает ветер. Как пройти мимо? Подошла, просмотрела названия книг: том из собрания сочинений Тургенева, Чехова, Достоевского… всё это у меня есть, так что пусть остаётся для тех, кого заинтересуют классики. Взяла в руки и ноты: Шопен, Моцарт, Чайковский, Бетховен... Да-а, если судить по книгам и нотам, то «хозяин» был… А почему был? Может, при переезде на новую квартиру просто вынес сюда лишние экземпляры, а мебель сменил на новую. Полистала ноты Бетховена: Симфония № 5. Ор. 67, Симфония № 9, Багатель No. 25 ля минор, «Für Elise», Соната для фортепиано №14 или «Лунная»… Когда-то, купив пианино для дочки, начавшей заниматься в музыкальной школе, разучивала эту сонату и сама, хотя плохо знала нотные знаки, но ах, как же сладостно было слышать живые звуки! С трудом осилив лишь медленную часть сонаты, бросила, - мучительно было слышать свои фальшивые ноты, - а позже купили музыкальный центр, диски, - дома две полки с классической музыкой, - так зачем мне теперь эти ноты? Положила их на кресло, отошла… и снова оглянулась: а, впрочем, возьму и отнесу соседке, она преподаёт в музыкальном училище и, если будут не нужны, отдаст кому-либо.
Несколько дней пролежали ноты на тумбочке, а когда собралась отнести, то вначале машинально стала листать сборник Моцарта и вдруг увидела меж страниц исписанный листок. Взяла, прочитала: «Сегодня моя спутница жизни опять упрекнула меня, что ей не хватает денег на нормальную жизнь, а я спросил: что значит в её понятии «нормальная жизнь?» Интересно, почему это оказалось здесь, в сборнике? Вырвано из дневника? Нет, не похоже. Края ровные, а, значит… И машинально пролистнула ноты дальше. Ба! Да здесь таких листков – через страницу!.. листков, исписанных мелким почерком. И из следующего прочитала первую попавшуюся фразу: «Спрашиваешь, что испытываю, когда дирижирую? Отвечу. Я становлюсь частью оркестра и той музыкой…» Значит, «хозяин» был дирижером. Но знала ли я его? Ведь когда делала музыкальные передачи, то вроде бы со всеми была знакома. И еще загадка: если листки-дневники – в нотах, значит пишущий прятал их от того, кто даже не заглянул в ноты перед тем, как избавиться от них. Но ладно, кем бы не был автор этих любопытных записок, оставлю их себе. И, приподняв ноты за корешок одной рукой, другой перебрала их страницы, как струны арфы, отчего листки посыпались-полетели на пол. И было их довольно много, когда собрала и попробовала прочитать, то оказалось, что записки как бы делились на две темы: одни - о семейной жизни их «хозяина», а другие - о музыке и работе дирижёра. Нет, тогда они меня почти не заинтересовали, и только спустя месяц…
 
Стоит ли так легкомысленно впускать в себя чужой мир? Ведь случается, что он незаметно, -  крадучись! – пробирается в душу и надолго обживает её уголок. Так и со мной случилось. Как-то, перечитав заново ставшие вдруг беспризорными записки незнакомого человека, вдруг ощутила, что его мир уже поселился во мне и с каждым днём расширяется, - словно обретая плоть, - и уже нельзя вот так просто отмахнуться от него, спрятаться, поэтому оставалось попробовать «пригвоздить» его словами к компьютерному «листку», - такое иногда помогает хотя бы отчасти уйти от навязчивого образа. Так что, дорогой читатель, делюсь с тобой тем, что во мне соткалось из прочитанных разрозненных записок незнакомца и додуманного или увиденного моими «глазами» души.
 
«Понимаешь, у дирижера есть только руки с палочкой, глаза, ноты и движения. И это всего лишь инструменты, своеобразный пульт, при помощи которого он передает музыку оркестрантам. Главное же – в другом. По-своему чувствуя какое-либо произведение, я должен наполнить его своими ощущениями, своими оттенками и непременно передать оркестру, иначе...»
И запись оборвалась. Интересно, если эти строки были предназначены кому-то (ведь есть обращение «Понимаешь…»), то почему остались не отосланными и зажатыми между нотных страниц? Этот, вдруг ставший навязчивым вопрос, не давал мне покоя, подталкивал делать всё новые и новые предположения и, наконец, выбрала такое: он, (почему-то захотелось назвать его Артуром, и может, потому, что недавно смотрела концерт оркестра под управлением итальянца Артуро Тосканини) писал всё это не кому-то, а просто для себя, чтобы с помощью слов докопаться до глубинной сути своей профессии. И к этому выводу меня подтолкнуло еще то, что листки с записями о жене, детях были до удивления скупы, несколькими фразами, а о музыке - с едва сдерживаемым восторгом.   
«Жена приболела и вчера мне пришлось бегать по магазинам, покупать продукты. Такое занятие -  бестолковая суета. Представил себе: а если бы пришлось заниматься подобным ежедневно? Нет!»
«По просьбе жены пылесосил. Да, гудение этой машины не похоже на музыкальный инструмент. Обучу сына.» «Жена опять настаивала, чтобы я помогал дочке делать уроки. Зачем? Ведь меня никто не заставлял учить ноты, так пусть и она привыкает к самостоятельности».
И эти короткие записки Артура были мне не интересны, а вот другие…   
«Знаешь, когда я дирижирую, то сам становлюсь музыкой и мне кажется, что неведомыми лучами она исходит от моих рук, я сливаюсь с оркестром, каждый музыкант считывает мои чувства глазами, сердцем и оркестр начинает звучать нашими ощущениями…»
Разве в этих строках – не поэзия?.. Но тут же, рядом:
«Каждое утро, просыпаясь, выглядываю в окно и вижу напротив серые камни соседнего дома, а потом слышу одно и то же: «Иди, вынеси мусор, сходи в магазин, помоги дочке, поговори с сыном, а то он…» Понимаю, надо, надо всё это делать! Но почему так часто становится от этого тошно! И только она, музыка…»
И снова оборвана запись. Может, для того, чтобы на другом листке написать:
«Музыка - звуки февральской метели, апрельской капели, летнего дождя, предгрозового шелеста листьев. Она - в трелях жаворонка, иволги, соловья… Музыка – в каждом звуке, который отзывается в моём сердце неожиданной гаммой чувств и аккордов…»
Интересно, почему в конце всех записей о музыке у Артура – многоточие, словно его прерывали. Может, потому, что переполненное чувство мешало найти еще какие-то слова и он внезапно понимал, что словами о музыке говорить нельзя, - только слушать! Но опять и опять писал, обращаясь к неведомо кому: 
«Поверишь ли? Сегодня мне снилась музыка. Я ловил её с того, что проносилось мимо то в плавном, то в стремительном полёте. Она летела ко мне с изумрудных веток деревьев, легким туманом поднималась с глади озера, опускалась со скользящих по бирюзовому небу белых облаков. Ах, какой же то был упоительный сон!..»
И на обороте листка:
«Мне снилась музыка. Она легко меняла очертания: как облако или волна, как снежный день, как ночь слепая, то сладостна, то солона, то на изгибах зелена, то золотисто-голубая. Мне снилась музыка... Во мгле такая в ней светилась сила! И то, что было на земле, всё из неё происходило.»
Его строки? И почему написаны прозаической строкой? Но если даже и не его, то в моём незнакомце жил и поэт.  
Выше я уже написала: «Стоит ли так легкомысленно впускать в себя чужой мир? Ведь случается, что он незаметно, -  крадучись! – пробирается в душу и надолго обживает её уголок. Так и со мной случилось…»
И надо было что-то делать, чтобы этот «чужой мир», так уверенно поселившийся в моей душе, или пригасить, или сообщить ему некое ускорение, которое подтолкнуло бы к финалу и тем приглушило. Но как, что сделать? Может, что-то подскажет концерт симфонической музыки местного оркестра?
 
Придя домой после концерта, чтобы не размылось увиденное и услышанное, сделала вот такую запись:
«Перед началом концерта дирижер объявил, что будет исполнено произведение местного композитора Алексея Лагутинского, «которого уже нет с нами». Ну, что ж, местного, так местного, хотя хотелось услышать что-то из классики. Но неожиданно и эта музыка начала волновать, уводить за собой, притрагиваясь к струнам души. И звучал в ней лейтмотив… грустный лейтмотив, которым автор словно жаловался слушателям, но к финалу, вспыхнув в последний раз, грусть затерялась, утонула в усилившихся голосах скрипок, виолончелей, гобоев… Потом пел хор, но дирижёр прежде чем начать, с минуту стоял, опустив голову, а когда взмахнул руками!.. Казалось бы, чем они могут привлечь? Но я не могла оторвать от них глаз. Руки соединяли голоса, разъединяли, усиливали, приглушали и вот уже голоса хора становились лишь фоном для их полётов. Нет, этот хормейстер не дирижировал, он творил музыку сейчас, сию минуту, она слетала с его рук и казалось, что он, став инструментом некой неведомой силы, гипнотизирует не только певцов, но и меня. То было волшебство.»
 
Ну, а там, в концертном зале «Дружба», когда уже стояла в раздевалке, кто-то тронул за плечо. От неожиданности вздрогнула, оглянулась.
- Ой, Игорь… - Растерянно улыбнулась: - Забыла ваше отчество…
- Николаевич я… - улыбнулся приветливо: – Рад Вас видеть.
Ну, да это был он, дирижёр и композитор Дубинин, о котором когда-то делала передачу. И после обычных при таких встречах вопросов-ответов, спросила:
- Игорь Николаевич, а кто он… Лагутинский, которого мы слушали? В своё время я вроде бы всех знала…
- А Вы его и не могли знать. – Приветливая улыбка исчезла с его лица. - Он очень мало дирижировал, а потом…
И замолчал, не решаясь досказать.
- А что потом? – всё же подхлестнула вопросом.
- Да понимаете…
И снова замолчал, взглянул с вопросом: а стоит ли продолжать?
- Нет, пока не понимаю, - улыбнулась и тоже посмотрела вопросительно.
- Ну, хорошо. Если настаиваете… - Мы вышли на улицу и направились к остановке троллейбуса. - А был Лагутинский талантливым дирижёром. Закончил Московскую консерваторию, приехал в наш город, за пару лет создал очень хороший оркестр симфонической музыки, женился, и всё было хорошо, но... – Игорь Николаевич наклонился, голой рукой зачерпнул горсть снега, сжал его, швырнул снежок вдоль газона. – Но попал в аварию. – Взглянул на меня, но я лишь молча посмотрела на него, ошарашенная услышанным. – Ну… Врачи так и не смогли спасти ему руку, да потом и с ногой начались проблемы, так что дирижировать он больше не смог. – Почему-то остановился, взглянул живо, улыбнулся: - Но не сдался Алексей. Писал музыку, приносил нам свои ноты, мы разучивали, но вот…
И меня вдруг осенило:
- Игорь Николаевич, а где жил Лагутинский? Не рядом ли с цирком?
- Да, там. В одном из двух домов, что справа…
Так это рядом с моим, ахнула я про себя. А он удивлённо взглянул:
– А почему Вы спросили? 
И я, рассказав о найденных листках, тоже спросила:
- Не подскажете ли, кому Алексей мог их писать, не вам ли?
Он пожал плечами:
- Нет. Если бы мне, то отдал бы, когда я навещал его. – И, сощурив глаза, предположил: - Знаете… а, может сыну? Ведь он так хотел, чтобы тот стал дирижером! А Валентин… Хотя и поступил в Консерваторию, но потом перешел в Московский коммерческий институт, а теперь работает менеджером к какой-то компании, так что… - И улыбнулся совсем грустно: - Да, Алексей любил музыку самозабвенно, так что, может быть хотел заразить ею сына, но не получилось. И надо сказать, для него это стало драмой.
 
"Тропки-дорожки к рассказу неисповедимы…", и не только к рассказу, но и к его финалу. Ну разве могла я предположить, что судьба подбросит мне встречу с Дубининым, который раскроет тайну найденных записок? И теперь снова, перебирая листки Алексея, подыскиваю именно те слова, - его слова! – которыми могу завершить рассказ.
«Есть дирижеры, которые не способны ощутить волшебство музыки, оживить ее. Они подводят её исполнение под шаблон, который им когда-то показали и просто хотят походить на того, кого возвели в кумиры. Такие дирижеры даже боятся оркестра…»
Нет, такое – не для финала.
«Как же бывает невыносимо больно, когда не нахожу слов для передачи оркестрантам именно той музыки, которую ощущаю! Может быть, во мне недостаточно любви к ним, чтобы каждый сумел почувствовать, поверить в то, что делюсь самым сокровенным?.. »
Подобное уже было в рассказе.
«Я в музыку иду, как в океан, пленительный, опасный, чтоб устремить ладью сквозь морок и туман к звезде неясной…»
Но это… Да, это - Шарль Бодлер, Fktrctq написал имя поэта… и тоже – на обороте листка. Ну, что ж, пожалуй, эти строки французского поэта и станут прекрасной эпитафией герою моего рассказа.
              …И парус, и меня толкает ветер в грудь. 
              Я в темноте ненастной 
              Через горбы валов прокладываю путь, 
              Влекомый силой властной. 
              Я чувствую себя ристалищем страстей 
              Громады корабельной, 
              Смешением стихий, просторов и снастей,-
              Могучей колыбельной. 
              Но никнут паруса, и в зеркале воды -  
              Ты, лик моей беды.