Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.

Так-то и началася война

Ну а летом война началася*.  Помню, прибежали на работу, а там уже суматоха: война, мол, война с немцем! И уже на другой день на лошадях едуть, пушки здоровенные вязуть, по мостовой гремять, по булыжникам, улицы сразу народом набилися, солдатами. Стала с каждым днем таить и наша фабрика, мужиков-то на войну забирали. Поташшыли их и из деревень. Помню, вышли так-то за ворота, стоим, смотрим… А напротив судья мировой жил. И вот смотрим, значить, а по дороге идёть баба деревенская и в голос убивается:
- Милый ты мой сыно-очек! Голубчик ты мой ненаглядный! -  А этот ненаглядный ташшытся по дороге и рубаха-то у него холщёвая дли-инная, и штаны-то ши-ирокие! А баба причитаить: - Туды-то идешь ты цельный, а оттудова возвярнесси размялю-южжанный!
Топчить за сыном, а мировой судья вышел на крыльцо да к ней:
- Ну что ты страдаешь! По ком плачешь-то? Во, чучело огородное идет: в лаптях, лохматый, неграмотный. - Баба посмотрела-посмотрела на него так-то и ни-ичего не сказала, а он опять: - Вот я проводил сына! Красавец, умный, образованный!
А мамка слышить всё это да как вскинется:
- Твой красавец, значить. И тебе он жалок, значить, а этой-то... что безграмотный, лохматый так и не жалок? – И как начала его песочить: - Что ж, не так она его рожала, чтолича, как твоя? Не так он у нее сиську сосал, как твой? - И пошла, и по-ошла! Она ж острая на язык была: - Да чтоб тебя за эти слова!..
И что ж она на него только не обрушила! А он постоял, постоял, молча посмотрел- так-то на мамку да повернулся и ушел. А наш хозяин, Владимир Иванович, слышал все это да как начал хохотать:
- Дуняш, это ж мировой судья! Что ж ты так с мировым-то…
- Да черт с ним, что он мировой! Такие слова обидные и матери выпалить!
Никак мамка не успокоится, а Владимир Иванович все смеется:
- Ну, молодец! Ну, отутюжила мирового!
 
Вот так-то и началася война. Прошла неделя, может, и две, а как-то прибегають девки и кричать:
- Раненых на вокзал привезли!
Как пустилися мы к железно      й дороге!.. А там и вправду их из вагонов выгружають. Кто побогаче, подарки уже несуть, гостинцы разные…Ну, а через месяц уж столько их привозить стали, что хоть цельный день встречай.
 
Взяли на фронт и нашего хозяина. Пришли и на фабрику какие-то мужики, навесили на палатки, где пенька хранилася, большие замки, печати нашлёпали, а нас домой отправили. Пришла я, рассказала все мамке, а она и говорить:
- Ладно, проживем как-нибудь. Вон, бараки для солдат уже строють, шшепок оттудова с Динкой навозите, так больше барыша будить.
На том-то порешили. И начали топливом запасаться. Бывало, как подъедешь к баракам, как навалишь этих шшепок!.. А если плотник добрый попадется, так и вовсе благодать: как отрубить тебе шшепку здо-оровенную!.. А мы ее - на санки да домой. Съездим и раз, и другой, третий… Цельный двор этих шшепок натаскали. Во благодать-то! Кинешь ее в печку, а она как вспыхнить, как затрешшыть!.. Но мы их по чём зря не жгли, больше кылками топилися, из сосонника по-омногу их натаскивали. Как только начнуть елки осыпаться, вот тут и лови момент: граблями их наскребешь, в постилку натаскаешь, завяжешь, ляжешь потом на спину, голову подсунешь под узел, вот и катаешься по земле, чтоб подняться. Наконец, бочком как-нибудь приноровишься, р-раз, и встал, и-и побежал! Да наперегонки друг с другом, чтоб еще успеть сходить. Подруга-то вон сколько постилок принесла, надо и мне.
 
А за Рясником буркала* был глу-убокий, должно с дом пятиэтажный, и к нему мужики на ночлег лошадей гоняли. За лето так он просыхал, что, бывало, идешь возле, а трава под ногами аж хрустить!  И вот мужики-то сидять там ночами, цыгарки курють, да видать и бросють какую, буркала этот и загорись. Зашумять по деревне: буркала горять, тушить надо! А кому? Да собяруть нас таких-то... девчонок, ребят, мы и носим воду, и заливаем. Увидишь где огонек пробивается, да и плеснешь на него.
Да нет, тогда еще не знали, что это – торф и что им топиться можно. Это уже потом, через много лет его обызрели и стали в печках жечь, а тогда еще и понятия не имели.
 
А о бараках вот что помню…
Выстроили их тогда на Ряснике неподалёку от нас и сразу стали в них солдат пригонять. И сначала они вольные были, в любой конец входи-выходи. Мы и бегали туда, белье солдатам стирали. Выстираешь, они и заплатють. Хорошо было! Но случалось и так: выстираешь, принесешь, а солдат уже на фронт угнали. И еще ходили мы туда по помои, свинью ими кормили. Тогда же столовых еще не было, и солдаты на кухню с котелками бегали. Поедять, понесуть к ручью мыть, а мы уже с ведрами стоим, ждем. Возьмешь у него котелок, остатки себе выльешь, а котелок помоешь. И еда у солдат вначале хорошая была, даже куски мяса попадалися, но потом стало все хуже, хуже и дело до гороха и чечевицы дошло.
 
А к зиме обнесли эти бараки проволкой и нас туда уже не пускали, но солдаты все равно выносили нам свои котелки, потому что где зря выливать им остатки не разрешали. Потом дисциплина становилася все круче и круче, натянули еще один ряд проволки и даже розги стали применять. Бывало, как прибягим утром и видим: нясуть эти розги и ставють в бочку с водой.
Зачем?
Да вымачивать. Этими розгами одного солдата даже насмерть засекли.
А так дело было: назначили его на фронт, а он и ушел ночью к родным попрощаться, деревня-то его недалеко была. Потом и засекли... и даже памятник ему потом после революции поставили, и написали, что, мол, розгами был засечен за то-то и то-то.
 
А у нас тоже голодно становилося. В начале войны-то какая благодать была! Ведь всё тогда купцы распродавали, боялися, как бы немец не пришел и не отнял. И пироги мы вволю ели, и мясца доставалося. От нас же недалеко бойня была, где скот для фронта забивали, так мы что? Пойдем туда, наберем печенки, легких и едим вволю, ну, а потом… Потом все это кончилося и скот в деревне почти весь поотняли.
А кто ж его знаить, зачем? Для фронта, должно. Надо ж было солдат чем-то кормить? И сначала отымали у кого три коровы было, потом - у кого две, а потом уже оставляли на два двора одну.
Ну да, и лошадей тоже поугнали, нечем даже стало огороды вспахать. Правда, к нам по-прежнему дедушка приезжал. Совсем старенький стал, задыхался аж, но и вспашить, и посадить. Лошадь-то у него старая была, вот ее на войну и не взяли.
 
Стали на деревне и калеки появляться безногие, безрукие и в поле работать было уже некому. Но кое-как еще управлялися, нанимали пленных немцев, австрияков. Попадалися среди них и трудяги, прямо как хорошие хозяева работали. У нашей соседки такой жил, сама-то она молодая, красивая была, вот про нее и говорили, что она с этим австрияком... А попадалися и лентяи несусветные, Писаренковым раз такого выписали. Бывало, только, зараза, и сидить, слушаить, когда в колокол зазвонять. А церквей-то в Карачеве было двенадцать или тринадцать! И вот, как только зазвонють в какой, а он:
- Матка-а, дон-дон! Никс работать!
- Да этот дон-дон, - объясняють ему, - не праздник, это, можить, хоронить кого понесли.
Тогда-то, если хоронили кого, так певчих обязательно нанимали и покойника звоном на тот свет переводили, а немец этот: не-е, мол, не работать мой. И ничего с ним не сделаешь!.. А сколько раз этот дон-дон другой раз услышишь? Иной раз и до вечера. Ну что ж, держать такого работничка чтолича будуть? Да свёз его дед назад и обменял…
Да много, много пленных тогда работали и в городе, и на железной дороге. И даже на бахше три австрияка трудилися: пахали, сеяли, косили, на лошадях навоз возили. Австрияки трудолюбивые были… Понятное дело: чем ему там, в лагере, сидеть, так лучше уж здесь... И сыт будить, и обут-одет, обмыт.
А что еще тебе о пленных…
Потом-то, когда война кончилася, обмен на них сделали, вот наши мужики, которых на войне не побило, и возвярнулися. Соседки нашей Нади муж вернулся, Петя Кулабов пришел, Полчка сын... И никаких притеснений им, что в плену, мол, побывали, как после второй-то войны с немцем, не было. Пришел да пришел, и слава Богу! Один из наших мужиков даже язык ихний там выучил и потом начал свою землю по культурному обрабатывать. Научили, значить, его немцы-то.
 
*1914 год, Россия вступила в первую империалистическую войну.
*Буркала – овраг глубокий, заросший травой.  
Повесть "Ведьма из Карачева" можно скачать или купить печатный вариант по ссылке 

https://ridero.ru/books/vedma_iz_karacheva/