Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.

В плащпалатках пыльных...

Началась и третья зима под немцем. И всё еще весё-ёлые они были, пели-распевали. Бывало, приду к ним в хату убирать, а они свистять, как соловьи! И что за манера была такая... свистеть? Оглушуть прямо. А как-то начали мне объяснять: скоро, мол, помешшыки в Россию приедуть и управлять вами стануть. Ну, а я возьми да скажи:
- Еще курочка яичко не снесла, а вы уже яишницу жарите?
Рассмеялися даже:
- Вот, Мария, - А звали меня Мария-политик, - скоро мы Волгу перейдем, выкупаемся в ней, - Еще и покажуть: спинки, мол, полотенчиком утрём, - и дальше, на Баку.
Погляжу-погляжу на них так-то да подумаю: ишь разбрехалися. Подождите-ка!
Бываить так наши спинки вам потруть, что и до дому не добягите! А вслух и пробурчу:
- Россия мно-ого войн пережила. Еще неизвестно, будете ли купаться в Волге?
- Ну что ты, Мария! – опять засмеются: -  Русским капут!
Но, видать, рано смеялися. Через какое-то время ка-ак начали им спинки тереть, как начали!.. Тут-то они и смеяться перестали.
 
Одно утро подхожу к своей хате и тихо что-то, не слышно говору ихнего. Что это с моими немцами, ай, померли? Открываю так-то дверь... Не-ет, живые сидять, но никто не свистить, никто не поёть. Да что ж такое? А тут выходить один... Хорошо-о он к вам относился, всё, бывало, так-то по конфетке какой сунить, такие конфетки у них цыбиками были. Так вот как раз он и выходить:
- Матка, капут нашей армии. Аллес немцев окружили русские, - объясняить, - и капут*.
- Ах, - качаю головой, - жалко-то как.
А сама думаю: пралич вас всех побей, так вам и надо! Да подхватилася и к бабам: радость какая! А Шура, что рядом жила, на что старая была… ноги у нее всё болели, так и она как начала танцевать! Кто петь, кто - на коленки и Богу молиться! Вот и началося тут у немцев: раненых стали привозить, злые стали, как собаки и спорить я с ними бросила, а то, думаю, как-нибудь пристрелють, останетеся вы одни.
 
Ну, а к весне… Помню, выйдешь зарею, приложишь к земле ухо… Гу-удит земля наша от орудийных выстрелов…
Ну, можить, и не гудела. Ведь снаряды где-то там, далеко рвалися, но нам всё думалося: слава Богу, пошли наши в наступление!
А что немцы…   Немцы хоть и перестали на губных гармошках играть и свистеть, но обнаглели и стали тянуть из домов всё, что ещё не успели, а людей вон выгонять. Выгнали опять и нас. Где жить? И приладилися. Подхватимся, да и уйдем в ров.
А такой ров… Как раз перед войной всё-ё гоняли нас рыть его... а немец потом и плюнул на него. Ну что ему этот ров? Он же сейчас и соорудить себе мост, где ему надо, да еще так быстро, что ты и папиросу не успеешь выкурить. Но видать не зря мы его рыли, как раз в нём-то теперя и пряталися. Он же вавилонами разными был, куда ни пойдешь, везде можно было спрятаться. Выроешь так-то ямку, ляжешь, укроешься травой, сеном, жневником и не видать тебя. А как раз лето жа-аркое выдалося, ров весь цветами зарос, травой, да и картошка вокруг него была посажена, зерно, горох, вика. Война, не война, а мужики сеяли. Ну, а когда паника началася, тут уж... ишшы хозяев! Кого в Германию угнали, кто уехал, кто спрятался, и вот, бывало, выскочим из этого рва да по полям, как мыши, и шастаем. Насбираем кой-чего, потом скатимся в него, натрём колосков, напарим на костре, вы и сыты. Ели! Ничем не гнушалися.
 
А к августу наши совсем близко подошли, и начали немцы город наш жечь, взрывать. Заложуть мину под кирпичный дом да как рвануть! Грохот стоял!.. А деревянные хаты жгли. С неделю, должно, Карачев горел-пылал! Да и во рву покоя не стало. Оцепили его немцы, у кого какая живность оставалася, поотбирали, а народ повыташшыли из шшелей и погнали в Германию. Так что ж мы приладилися? Как выгонють всех на дорогу... а дорога через коноплю проходила и стёжек разных в ней было протоптано!.. И вот как погонють нас колонной, а мы пройдем сколько-то да ша-асть в коноплю и сидим, как зайцы. Пройдёть колонна, мы и вернемся назад.
 
Но сами-то мы бегали, а корову свою во рву держали.
Как уцелела? 
Да у нас к дому закуточка плохонькая была прилеплена, я никуда её оттудова не выпускала и сначала немцы не заметили мою корову, а потом, когда Гитлер запретил грабежи, то на коров списки составили и молоко носить приказали, я и носила. Ну, а теперя в ров её с собой увели, вырыли в стене углубление, поставили туда, завесили кой-чем, и вот что? Когда свободно-то она гуляла, ну-ка, закрой её вот так? А тут хоть бы раз мыкнула! Скотина, а видать чувствовала. И уже наши стали подходить, перестрелка слышна, бой… И наскочил тут змей-немец! И обнаружил нашу корову. Схватил и-и на машину. И повез… Я, было, погналася следом, а он ка-ак швырнёть в меня буханкой хлеба! Прямо по голове попал. Как же я плакала по коровке по своей, как убивалася! Ведь миг какой-то не уберегла её! Плакали и вы… Ну как же, всю-то войну она нас кормила, всю-то войну мы с ней вместе страдали, а тут… Так и распрошшалися с коровкой нашей.
 
А к вечеру... Побежала Динка в Карачев за чем-то, да прибегаить назад и плачить:
- Мария, твой дом горить!
- Ну что ж, как всем, так и мне. Зато уйдуть теперя немцы-то
И, правда, весь Карачев дотла сожгли и ушли. А вскорости глядим так-то: вроде наши солдатики по краю оврага идуть? Господи, не верим глазам своим!.. А потом и слышим: по-русски говорять! Бросилися к ним, обнимаем, плачем, детей к ним тянем! Да какие ж они все молоденькие, да какие ж замученные! В гимнастерочках выцветших, в плащ-палатках пыльных и губочки-то у них попересмякли! Ох, замерло моё сердце: а ведь и Колька мой такой же… А тут еще и Виктор всхватился: пойду на фронт и всё!
Я уговаривать:
- Вить, ну ради Бога ты!..
А он – своё! 
Командир подошел… черный такой, грузин, должно:
- Да пусть идет.
А я просить:
- Милый ты мой! Голубчик! Да пусть же он хоть вешшы-то мои домой снесёть!
Ну, грузин этот, наконец, и спрашиваить:
- Сколько ж лет ему?
- Да пятнадцати ишшо нет, - говорю.
- О-о, нет, - он сразу. - Еще рано тебе. Подожди.
И что ж Витька мой? Как выскочить из оврага да как побяжить по краю, чтоб командиру показать какой он храбрый. А немец-то снарядами ещё бьёть! А снайпер-то засел недалеко и лупить! Догнал его грузин, сдернул в овраг:
- Ух, какой ты!.. Думаешь, в этом-то и смелость?
- Трус ты! - Витька-то… на него!
Ну, что ты с ним поделаешь? Но всё ж отговорили мы его кой-как, потом пересидели ночь во рву, а наутро подхватилися да к дому своему сгоревшему.
 
Только вышли в поле, а вы и запросили есть. Смотрим, фургон солдатский стоить и кухня при нём рядом. Я - к бойцам: детям, мол, поесть... А тут ка-ак ударить снаряд напротив и лошади с кухней как понесли! Мы-то все на землю попадали, прижалися к ней, а ты и стоишь. Ну, если б снаряд осколочным оказался!.. Потом подхватилися да скорей домой бежать. Прибежали, а вместо дома печка стоить да грушня обгорелая рядом… и груши на ней печёные качаются.
 
Но грушами сыт не будешь, надо есть соображать, картошку варить…
Да мы нарыли её, когда по полю-то домой бежали.  А на чём варить? Печка хоть и стоить, как скала какая, и даже труба на ней не завалилася, но пол-то вокруг сгорел, высо-окая стала и до загнетки не дотянуться. Тогда пошел Витька, набрал кой-каких чурок, чтоб помост сгородить, нагромоздил, теперь и варить можно. Но в чем? Да насбирали банок консервных, что от солдат осталися, поотбивал им Витька краешки, отчистил. Вот и посуда. Наварили картошки, наелися, а дальше… Куда теперь деваться, где прятаться? Немец-то всё еще стреляить, по дороге бойцы идуть, вот он по ним и лупить.
- Пойдем-ка на Орел*! - Динка говорить. – Его раньше осводили, можить, там и пристроимся.
 
Выбежали из Карачева, а немец и там стреляить, да и ночь уже, куда ж итить-то? Сошли с обочины, остановилися. Смотрим, дом разваленный стоить и ворота от него рядом лежать. Улеглися на эти ворота, обосновалися, а тут и подходить военный да как начал кричать:
- Что ж вы, дуры, привели детей сюда? Здесь же армия идет, машины едут, вот по ним-то немцы и стреляют. Идите лучше в поле.
А куда ж в поле-то? Подхватилися, да опять домой, к своей хате сгоревшей. Прибежали, а тут рядом бомбоубежище немецкое еще целым оставалося, накатники в нем были в три бревна и столбы то-олстые стояли.
Ну да, от такой благодати и бежать чёрт знаить куда? Совсем, видать, от горя очумели.  Да забралися в этот дот, устроилися, уложили детей и хорошо-то как! Взрывы почти не слышны, вы и заснули.
Как куда делся этот дот… Потом соседи наши Бариновы построилися с него. Да и вообще, им было за что строиться. У них же эсесовцы жили и документ им дали, чтоб их не трогали, а когда всех из домов выгоняли и мы по рвам хоронилися, они по домам лазили и брали всё, что нужно. Я свои подушки и перины под пол спрятала, так они и там нашли. Да и коровка их сохранилася. Вот так-то, милая, кому какое счастье. Мы партизанам помогали и нас чуть не расстреляли, а они... Разберися теперь: где и с кем правда?
 
Ну, а наутро побежала я в те домики, что целыми осталися, сказали-то, что там милиция поместилася. Прихожу. И правда, Захаров сидить. Кинулася к нему:
- Можить, знаешь о моих-то?
А он:
- Живы твои. Муж - в пожарных войсках, Коля на фронте, но еще живой.
Я как стояла!.. Ушам не верю. И ты поверишь? Когда услышала это, то большей радости в жизни и не было.
Да нет, была, конечно, была, но что б такая!.. Колька живой, Сенька! А что всё погорело... на-пле-вать! Ещё наживем, если домой вернутся.
 
*Сталинградская битва в феврале сорок третьего. Теперь - Волгоград.
*Орёл от Карачева - восемьдесят километров.  

Повесть «Ведьма из Карачева» в электронном или печатном виде можно приобрести на сайте https://ridero.ru/books/vedma_iz_karacheva/

Комментарий Галина Алинина