Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.
Главная \ ИЗБРАННОЕ \ ВЛАДИМИР НАБОКОВ

Владимир Набоков

preview-421951_original
Люби лишь то, что редкостно и мнимо, что крадется окраинами сна, что злит глупцов, что смердами казнимо;
как родине будь вымыслу верна.
Ночные наши бедные владенья, - забор, фонарь, асфальтовую гладь, - поставим на туза воображенья, чтоб целый мир у ночи отыграть.
Не облака, а горные отроги;
костер в лесу, не лампа у окна.
О, поклянись, что до конца дороги ты будешь только вымыслу верна…
Под липовым цветением мигает фонарь. Темно, душисто, тихо. Тень прохожего по тумбе пробегает, как соболь пробегает через пень.
За пустырем, как персик, небо тает; вода в огнях - Венеция сквозит,
а улица кончается в Китае,
а та звезда над Волгою висит.
О, поклянись, что веришь в небылицу,
что будешь только вымыслу верна;
что не запрёшь души своей в темницу, не скажешь, руку протянув: «стена.

***
Мы с тобою так верили в связь бытия,
но теперь оглянулся я, и удивительно,
до чего ты мне кажешься, юность моя, 
по чертам недействительной.
Если вдуматься, это как дымка волны
между мной и тобой, между мелью и тонущим;
или вижу столбы и тебя со спины,
как ты прямо в закат на своем полугоночном.
Ты давно уж не я, ты набросок, герой
всякой первой главы, а как долго нам верилось
в непрерывность пути от ложбины сырой
до нагорного вереска.
***

 ...И я охвачен темнотою.
И сладостно в ушах звеня,
 и вздрагивая под рукою,
 проходят звезды сквозь меня.
***
                                             
 От взгляда, лепета, улыбки
 в душе уставшей иногда
 свет загорается не зыбкий,
 восходит светлая звезда.
 И жить не стыдно и не больно,
 мгновенье учишься ценить,
 и слова одного довольно,
 чтоб все земное объяснить.

***
Слышишь иволгу в сердце моём  шелестящем?
Голубою весной облака я люблю,
райский сахар на блюдце блестящем;
И люблю я, как льются под осень дожди,
и под пестрыми клёнами пеструю слякоть.               
Есть такие закаты, что хочется плакать,
а иному шепнешь: подожди!
Ели любишь ты ветер и ветки сырые,
Божьи звезды и Божьих зверьков,
если видишь при сладостном слове  «Россия»
только даль и дожди золотые, косые
и в колосьях лазурь васильков, -
и тебя полюблю. Ты заметишь
все пылинки в луче бытия,
скажешь солнцу: спасибо, что светишь.
Вот вся вера моя.
***
Не надо плакать. Видишь – там звезда,
там, над листвою, справа. Ах, не надо,
прошу тебя! О чем я начал? Да,
о той звезде над чернотою сада;
на ней живут, быть может… что же ты,
опять! Смотри же, я совсем спокоен,
совсем… Ты слушай дальше: день был зноен,
мы шли на холм, где красные цветы…
Не то.  О чем я говорил?
Есть слово: любовь, - глухой глагол: любить… Цветы
Какие-то мне помешали. Ты
Должна простить. Ну вот – ты плачешь снова.
Не надо слёз! Ах, кто так мучит нас?
Не надо помнить, ничего не надо…
Вон там – звезда над чернотою сада…
Скажи: а вдруг проснёмся мы сейчас?
 
***
 
О, как ты рвёшься в путь крылатый,
безумная душа моя,
из самой солнечной палаты
в больнице светлой бытия!
 
И бредя о крутом полёте,
как топчешься, как бьёшься ты
в горячечной рубашке плоти,
в тоске телесной тесноты!
 
Иль, тихая, в безумье тонком
гудишь-звенишь сама с собой,
вообразив себя ребенком,
сосною, соловьем, совой.
 
Поверь же соловьям и совам,
терпи, самообман любя, -
смерть громыхнёт тугим засовом
И в вечность выпустит тебя.
 
***
 
Нет, бытие – не зыбкая загадка;
Подлунный дол и ясен и росист.
Мы – гусеницы ангелов; и сладко
Въедаться с краю в нежный лист.
 
Рядись в шипы, ползи, сгибайся, крепни,
И чем жадней твой ход зеленый был,
Тем бархатистей и великолепней
Хвосты освобождённых крыл.
 
***
 
Какое сделал я дурное дело,
И я ли развратитель и злодей,
Я, заставляющий мечтать мир целый
О бедной девочке моей.
 
О, знаю я, меня боятся люди,
И жгут таких, как я, за волшебство,
И, как от яда в полом изумруде,
Мрут от искусства моего.
 
Но как забавно, что в конце абзаца,
Корректору и веку вопреки,
Тень русской ветки будет колебаться
На мраморе моей руки.
 
***
 
Утихнет жизни рокот жадный,
И станет музыкою тишь,
Гость босоногий, гость прохладный,
Ты и за мною прилетишь.
 
И душу из земного мрака
Поднимешь, как письмо на свет,
Ища в ней водяного знака
Сквозь тени суетные лет.
 
И просияет то, что сонно
В себе я чую и таю,
знак нестираемый, исконный,
узор, придуманный в раю.
 
О, смерть моя! С землёй уснувшей
Разлука плавная светла:
полет страницы, соскользнувшей
при дуновенье со стола.
***
Мы забываем, что влюбленность 
не просто поворот лица, 
а под купавами бездонность, 
ночная паника пловца. 

Покуда снится, снись, влюбленность, 
но пробуждением не мучь, 
ц лучше недоговоренность, 
чем эта щель и этот луч. 

Напоминаю, что влюбленность 
не явь, что метины не те, 
что, может быть, потусторонность 
приотворилась в темноте. 
***

И снова, как в милые годы
тоски, чистоты и чудес,
глядится в безвольные воды
румяный редеющий лес.

Простая, как Божье прощенье,
прозрачная ширится даль.
Ах, осень, мое упоенье,
моя золотая печаль!

Свежо, и блестят паутины…
Шурша, вдоль реки прохожу,
сквозь ветви и гроздья рябины
на тихое небо гляжу.

И свод голубеет широкий,
и стаи кочующих птиц —
что робкие детские строки
в пустыне старинных страниц…

 ***

Мы забываем, что влюбленность
 не просто поворот лица,
 а под купавами бездонность,
 ночная паника пловца.

 Покуда снится, снись, влюбленность,
 но пробуждением не мучь,
 и лучше недоговоренность,
 чем эта щель и этот луч.

 Напоминаю, что влюбленность
 не явь, что метины не те,
 что, может быть, потусторонность
 приотворилась в темноте.