Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.
Главная \ ПРОЗА \ Выкрасть у забвения Мемуары

Выкрасть у забвения Мемуары.

438

 

Ну, прошу тебя, Память, помоги выкрасть у забвения то, что сейчас мне так нужно: кого видел мой подрастающий сын в ба-а, как называл её, и как относилась к нему она? Помоги мне, а я – тебе.  Вот, смотри, есть фотографии, правда, не совсем того времени, но всё же… А еще могу предложить тебе то, что и сейчас - перед глазами: мой старенький дом с подслеповатыми окнами под засохшей рябиной, дневник. Тебе этого мало? Но ты всё ж попробуй, а я прочту тебе для начала вот эту запись: 
«- Думаешь, нябось, что ты умнеича меня?»
Это мама… Ну да, сидела она тогда у стола, пила чай с вафлей… и вафля в её старческой руке казалась мне еще белее. Вот видишь, Память, вспомнилось! Благодарю тебя.
«И эти слова мамы - моему сыну, который сидит на краешки кровати и обстругивает палку, но теперь взглядывает на неё и лишь ухмыляется. Она пробует обернуться на его молчание, но тянется к стакану, и я слышу:  
- У меня ж опыту больше, чем у тебя, дурачок! – и снова прихлёбывает чай».
Сколько тогда было Глебу?.. Тринадцать. И волосы были еще светлыми, и глаза почти голубыми. Красивый был мальчик. Конечно, может только для меня, но… Но отвлеклась и читаю дальше:
«- И на каких только хвактах я ни была, и в какие переплеты ни попадала! – Сын опять - ни слова, и тогда мама итожит: - Вот, значить, я и умнеича тебя.
Я смотрю на её профиль…»  
Посмотри и ты на эту фотографию: она сидит у стола, притиснутого к окну, на голове – темный платок, из-под него – седая прядь, и она вот-вот ложкой зачерпнёт суп... Да нет, этот снимок сделала я лет на десять раньше, но всё равно словно вижу: сын сидит вот здесь, на краешке кровати, а я смотрю на мамин профиль...
«… а я смотрю на её профиль и жду: интересно, чем закончится этот неравный диалог меж целой жизнью и той, которая входит в неё? И вдруг слышу:
- Ну и что? – сын почти смеется: - Что мне до твоих хвактов?
Мама вначале даже и не пробует обернуться, допивая чай, но вот осторожно ставит стакан на краешек стола и оборачивается:
- К чему тебе, говоришь, мои хвакты? – Нет, не заметила иронии внука. – А к тому… Вон, птицы-то, когда на юг летять, то самый первый у них - вожак старый, и они все за ним тянутся, каркають, крыльями хлопають, так и у людей должно быть, а как же?
Но и на это мой сын только ухмыльнулся снисходительно.»
И запись обрывается. Но память, помоги, пожалуйста, помоги вспомнить то, о чём я могла тогда подумать!
Не можешь. Ну, тогда… Наверное, ничего не добавила на сказанное мамой, сообразив: нет, не смогу лучше, образней сказать сыну о том, о чём услышал, а если и скажу, то привычные слова мои всё равно затеряются, поблекнут после этих, только что услышанных, поэтому пусть сам поразмышляет над сказанным «ба-а». 
 
Ну что, Память, еще одну запись?
«Интересно, а иногда и забавно наблюдать, как по-разному относятся дети к маме. Вот дочка щадит её и, наверное, потому, что старше сына на три года, а он… Недавно ездила она навестить маму, так жаловалась та: эгоистом, мол, растёт твой брат! И оказалось, послала она его в магазин купить батон, а он по дороге почти весь его и съел.
- А еще бабушка сказала, что Глеб обозвал её грязнулей и лентяйкой. И это он - на бабушку, которая… - горячится: - Поэтому она такая грустная и была, что еле-еле её растормошила.»
И впрямь… «Лентяйка» - на маму, которая кроме работы, если та давала возможность накормить детей, другой радости в своей вдовьей жизни и не ведала. Да нет, сейчас-то понимаю, что выпустил сын это, играя, шутя, еще не научившись ходить по «линии» юмора, а тогда…
«Когда вечером приходит из школы, бросаюсь к нему:
- Ну, как ты мог так!.. с бабушкой!
А он:
- Да это я пошути-ил! – и садится на стульчик у порога, снимает ботинки. 
- Нелепая шутка, - стараюсь не завестись. – Пойми, меня такое не зацепило бы, а бабушку... Да и вообще, любишь с ней «про жизнь» говорить, так не поддразнивай, не донимай своим шутками, она же не понимает их и заводится.
Пожал плечами, ничего не ответил».
 
Знаешь, Память, давай вглядимся вот в эту фотокарточку, которая сделана на несколько лет позже той, что уже показывала. Смотри: зашторенное ситцевой занавеской окно, слева - полка с нехитрым скарбом, справа – угол нашей русской печки, а в центре - ба-а и внук… и он приобнял её, и улыбается молодо, светло, а она… Тёмное лицо в морщинках, седые волосы, не упрятанные под платок, и прямо перед фотоаппаратом… шутка объектива?.. укрупнённая, в натруженных жилках рука на коленке, а рядом - белая, еще не знавшая напряжения, ручка её внука, - какой контраст! Ну, как они могли понять друг друга?! А я всё крутила и крутила свою шарманку: «Никогда не поддразнивай бабушку, слышишь? Да и почему зовешь её ба да ба? Что, трудно бабушкой? – Нет, не трудно ему, это он просто так, любя! -  А если любишь, имей в виду на будущее: зови её, как положено, брось свои шуточки дубовые и больше никогда не груби.
Хорошо, будет иметь в виду… на будущее».
Вот и давай, Память, подскажи теперь что-то из того «будущего»… Ну да, хотя бы вот это: когда через неделю приехала я в Карачев, в доме было прибрано, сын уже подметал в коридоре, а на порожке сидела бабушка… И почему ты хранишь так бережно именно эту «картинку»: мама в вишнёвой вязаной кофте, в длинной серой юбке с черным фартуком сидит на порожке, опираясь на лыжную палку, воткнутую в землю.
 
Но снова – к дневнику: 
«Сегодня сын приехал из Карачева и прямо от порога услышала:
- Бабушка догадалась, что ты сделала мне «прохилактику», как она говорит.
- Что, не грубил ей? - улыбнулась.
Да, он не грубил. Сказал же, когда в очередной раз выговаривала: «Всё. Я понял».
А вот еще:
«Только я на порог, а мама:
- Вчера Глеб ушел с Вовкой на речку… и уже восемь вечера, и девять, и десять, а их нету и нету! Так уже в половине второго ночи пошел Виктор их искать, а они, оказывается, сидять на лавочке возле Вовкиного дома.
- Глеб, ну как же ты так?.. – устремляюсь к нему.
Отмахивается: а-а, мол, отстань!
- Нет, ты не отмахивайся, - наступаю. - Мне надо знать твое отношение к этому своему проступку.
- Плохо, - бросает.
- Говоришь так, что б отвязалась?
Нет, он – серьезно. Ну, раз серьезно…»
 
Да видела я тогда, видела и понимала: здесь друзей у сына нет, только в Карачеве… тот самый Вовка-друг, который несколько лет назад разбился на машине и о котором до сих пор вспоминает, как о «самом лучшем».
И во мне, Память, ты еще не стёрла его: высокий, сутуловатый… некрасивый, но читалось в его «молчаливых» поступках что-то настолько доброе, что отвернуться от него, поменять на кого-то было бы несуразно и странно, вот и рвался сын к другу, как только выпадал свободный день.
«Ездил в Карачев и позавчера, бросив от порога:
- Обещал Вовке огород Гошей вспахать.
- Кем-чем? – удивилась, подзабыв, что это – плуг брата, который сам соорудил. - А даст тебе его дядя Витя?
- Обещал…
- Ну что ж, обещал, так поезжай».
Но помню, мама не разрешила ему тогда брать плуг, а он унес его незаметно и так-таки вспахали они Вовкин огород. Правда, Виктор за это наложил на них «епитимью» - перетащить привезенный и горою насыпанный возле калитки торф в сарай, да еще и возле дома прибрать. И перетащили, и прибрали. Но только об этом и рассказал мне, приехав домой, а вот о том, что… 
«А сегодня позвонил брат:  
- Глеб же провел телефон к Вовке, и вот вчера зазвонил он, мамка к нему поковыляла, а сын твой соскочил тихонечко с печки, подкрался к ней сзади да как рявкнет над ухом! Мамка - в обморок! Дотащил до кровати, уложил… Испугался! Потом мамка обошлась, но мне ничего не рассказала, и только сейчас…
И снова вечером ему… но уже моя «прохилактика.» 
 
Ох уж, эти профилактики… Сколько ж слов надо было найти, прежде чем какое-либо зацепилось бы в его сознании! Да и не только слов… Память, верни хотя бы один мой «экшен»! Ну, ну!.. Ага, хотя бы этот: приезжаю как-то в Карачева, а мама прямо с порога жалуется, что попросил, мол, вчера внук щей, сварила, хоть и уморилася, «а он и не мырзнУл* их даже».
- Ну, как ты можешь так! - закрутила опять свою шарманку: - Больная бабушка хлопотала, старалась для тебя, а ты... – А сын стоял и молчал. - Давай, вари теперь щи для нас: принеси воды из колонки, разведи примус, прочисти его, сходи на огород, сорви, срежь то, что нужно для щей, помой, почисти, порежь, свари… Что, взвесил? Вот тогда и узнаешь, скольких усилий стоит здесь, в Карачеве, сварить простые щи.»
И что ж он тогда ответил, не подскажешь? Нет. Но щи, конечно, не сварил, это знаю, а вот что ответил… Наверное, сказал: «Всё. Я понял». Ведь, когда хотел, чтоб от него отстала, именно этим и заканчивал.
 
«Глеб во дворе возится у старого «Запорожца», - хочет реанимировать его и ездить осенью по огороду, - вокруг него на тряпках разложены детали, промытые в керосине, а мы с мамой сидим на порожках и режем яблоки для просушки.
- Все-то тряпки у меня твой сынок перетаскал! – вдруг слышу. -  Да обязательно ему чистую подавай, сам-то не пополоскаить их, не высушить. - Я выпрямляюсь, начинаю подбирать слова для воздействия на сынка, а мама добавляет: - Да и ложку, тарелку… Прежде чем щи налить, обязательно перевернёть да посмотрить: чисто ли помыла? А что б самому...»
Да было, было это в сыне! А, впрочем, есть и сейчас: помыть посуду для него – проблема и проще купить моечную машину, а если заметит в вещи следы старения, тут же откажется от неё. Наследственность от бати? Возможно. Но как было это понять маме, если для неё вещи служили из последних сил, и даже старыми были годны для чего-то.
 
«Она позванивает ложечкой о стакан и опять слышу:
- А вчера-то… Укладываить Витька его спать на раскладушку, а он и не хочить, подавай ему ту, что поновее! Вот и пришлося самому на старую ложиться, а ему новую отдавать, - и смотрит на меня с укоризной. - Ох, и эгоист! Помучиить тебя в старости, ох, помучить, - качает головой».
Память моя, остались бы в тебе слова, которыми тогда попыталась примирить эти два, столь разные и по возрасту, и по мировосприятию мира? Едва ли. Но я записала их:
«Она снова позванивая ложечкой, а я… крадучись!.. отвечаю:
- Может, и эгоист твой внук, - улыбаюсь, - но всё же он добрый эгоист, не злобный. – Ведь так хотелось, переубедить, дать понять, что сын любит её! - А что грубит тебе иногда и ленится… Так это у него возраст сейчас такой… переходный, утверждает себя так. 
Слушает мама, молчит, но вижу: не согласна.
- А-а, это они оттого такими растуть, - и машет рукой, - что работой не загружены. Вот трудились бы от зари до зари, как я такая-то, так и перехода б этого не замечали».
 
Ну что, Память, выкрали мы из забвения кое-что?
Да, конечно, немного. Но ведь это только наброски нескольких лет, будут и еще, если поможешь, а пока помогу тебе я:
«Вхожу в дом… Мама сидит на кровати, укутанная лоскутным одеялом.
- Вот… и с кровати ишшо не вставала, совсем сил нетути после болезни. Три дня мясо в холодильнике ляжить, а не могу даже котлеток из него срубить».
Ох уж это лоскутное одеяло… Теперь у нас пледы красивые, мохеровые, а вот не могу под ними ощутить ласковую теплоту прикосновения, ту самую, что дарило пёстрое лоскутное одеяло, состёганное руками мамы и лелеявшее меня преданной, утешающей радостью.
«Как всегда, сразу принимаюсь за дело: убираю, мою посуду, жарю котлеты, а она потом только кусочек и откусит:
- Не, не хочу. Ни запаху в котлете не чую, ни вкусу, - и вернет тарелку. Тогда подам кусок торта, стакан чая, а она отхлебнет чуть и начнет рассуждать: - Во, болей, не болей, а надо и печку истопить, и воды наносить, и курам корму намесить. А как же? - Нет, не хочет и торта: крепко ж сладок! Замолкнет, сидит с минуту и вдруг скажет: - По Глебушке кре-епко соскучилася, - и губы слегка дрогнут. - Последний раз-то… когда приезжал... – и посмотрит го-орестно так! – я ж побила его.
- Как же ты его побила? - улыбнусь.
- Да вот... подзатыльник дала.
И рассмеюсь даже:
- Ну что ж ты так? Задница-то, поди, ближе была.
Нет, ничего не ответит, и даже не улыбнется.»
Ну, как? Может, что-либо еще подскажешь? Ах, еще и это… Брат как-то рассказал: перед сном сын обязательно подходил к мамке, чтоб перекрестила его, приобнимал, шептал что-то на ухо, а потом укрывал одеялом и подтыкал со всех сторон…
Ну, что ж, на сегодня пока хватит. Благодарю тебя, мой родник-Память!
КОММЕНТРАИИ
ВАЛЕНТИНА  СИРОТА: Фото - это всегда волшебство. Оно несет огромную информацию, но не только, - оно ЖИВОЕ. И если ты погружаешься в него с полной самоотдачей, ты уже живешь той жизнью, которая навсегда остается в тебе. ФОТО - ЖИЗНЬ и РАДОСТЬ! СПАСИБО, ГАЛЯ!!! Благодаря тебе сегодня прошла путь, длинной в мамину жизнь, с такой же умной и любимой, как и твоя! ЕЩЕ РАЗ СПАСИБО!
ЛИДИЯ: Ваши рассказы настолько задевают за живое, что не всегда и нужно что-то писать в комментариях.
Хочу сказать одно: спасибо, Галина Семеновна. Большое-пребольшое. С уважением, Л.