Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.
Главная \ ПРОЗА \ ВЫКРАСТЬ У ЗАБВЕНИЯ. Подсказки памяти.

Выкрасть у забвения Мемуары.

438
 

 

Прошу тебя, Память, помоги выкрасть у забвения то, что сейчас мне так нужно: кого видел мой сын в ба-а, как называл её, и как относилась к нему она? Помоги мне, а я – тебе. Вот, смотри, есть фотографии и мой дневник. Тебе этого мало? Но всё же давай почитаю, а ты, Память, попробуй подсказать мне еще что-то. 

«- Думаешь, нябось, что ты умнеича меня?»

Это - мама. Она сидит у стола, пьет чай с вафлей и в её старческой руке она кажется еще белее. А слова - моему сыну, который на краешки кровати обстругивает палку, но теперь взглядывает на неё и лишь ухмыляется.

- У меня ж опыту больше, чем у тебя, дурачок!

Мама пробует обернуться на его молчание, но тянется к стакану, снова прихлёбывает чай».

И сколько тогда Глебу было?.. Двенадцать. И волосы его были еще светлыми, глаза - почти голубыми, это только потом утратили голубизну… Красивый был мальчик. Конечно, может только для меня, но… Но отвлеклась, читаю дальше:

«- И на каких только хвактах я ни была, и в какие переплеты ни попадала! – Сын опять - ни слова. – Вот и получается, что я умнеича тебя.

Я смотрю на её профиль…»  

Посмотри и ты на эту фотографию: она сидит у стола, притиснутого к окну, на голове – темный платок, из-под него – седая прядь...

«Я смотрю на её профиль и жду: интересно, чем закончится этот неравный диалог меж целой жизнью и той, которая только входит в неё?

- Ну и что? – сын почти смеется: - Что мне до твоих хвактов?

А мама, допивая чай, осторожно ставит стакан на клеёнку, оборачивается:

- К чему тебе, говоришь, мои хвакты? – Нет, не заметила иронии внука. – А к тому… Вон, птицы-то, когда на юг летять, то самый первый у них - вожак старый, и они все за ним тянутся, каркають, крыльями хлопають, так и у людей должно быть, а как же?

Но и на это мой сын только ухмыльнулся снисходительно.»

И запись обрывается. Но Память, помоги, пожалуйста, вспомнить то, о чём я могла тогда подумать!.. Не можешь. Ну, тогда… Наверное, ничего не добавила на сказанное мамой потому, что сообразила: нет, не смогу лучше, образней сказать сыну о том, о чём услышал, а если и скажу, то привычные слова мои затеряются, поблекнут после этих, только что услышанных, поэтому пусть поразмыслит над сказанным «ба-а». 

Ну что, Память, еще одну запись?

«Интересно… а иногда и забавно наблюдать, как по-разному относятся дети к маме. Вот дочка щадит её и жалеет, и, наверное, потому, что старше сына на три года, а он… Недавно ездила она навестить маму и та жаловалась: эгоистом, мол, растёт твой брат.

И оказалось, послала его в магазин купить батон, а он по дороге почти весь его съел.

- А еще бабушка сказала, что Глеб обозвал её грязнулей и лентяйкой. И это - на бабушку, которая!.. - горячится дочка - Поэтому она такая грустная и была, еле-еле её растормошила.»

И впрямь… «Лентяйка» - на маму, которая кроме работы, если та давала возможность накормить детей, другой радости в своей вдовьей жизни и не ведала. Да нет, сейчас-то понимаю, что выпустил это сын шутя, еще не научившись ходить по «линии» юмора, а тогда…

«Когда вечером приходит из школы, бросаюсь к нему:

- Ну, как ты мог так!.. бабушке!  

А он:

- Да это я пошути-ил! – садится на стульчик у порога, снимает ботинки. 

- Нелепая шутка, - стараюсь не завестись. – Пойми, меня такое не зацепило бы, а бабушку... Да и вообще, любишь с ней «про жизнь» говорить, так не поддразнивай, она же не понимает твоих шуток и заводится.

Пожал плечами, ничего не ответил».

Знаешь, моя короткая Память, давай вглядимся и вот в эту фотокарточку, смотри: зашторенное ситцевой занавеской окно, слева - полка с нехитрым скарбом, справа – угол нашей русской печки, а в центре - ба-а и внук… и он приобнял её, и улыбается светло, а она… Тёмное лицо в морщинках, седые волосы, не упрятанные под платок, а прямо перед фотоаппаратом, - шутка объектива? – мамина натруженная рука на коленке, а рядом - белая, еще не знавшая напряжения ручка её внука. Какой контраст! Вот теперь и скажи: ну как они могли понять друг друга? А я всё крутила и крутила «шарманку»: «Никогда не поддразнивай бабушку, слышишь? Да и почему зовешь её ба? Что, трудно бабушкой назвать? – Нет, ему не трудно, это он просто так, любя! - А если любишь, зови как положено, брось свои шуточки дубовые и больше никогда не груби.

Хорошо, будет иметь в виду… на будущее».

Вот и давай, Память, подскажи теперь что-то из того «будущего»… ну хотя бы вот это: когда через неделю я приехала в Карачев, в доме было прибрано, сын подметал в коридоре, а на порожке сидела бабушка. Память, и почему так бережно хранишь именно эту «картинку»: мама в вишнёвой вязаной кофте, в длинной серой юбке с черным фартуком сидит на порожке, опираясь на лыжную палку... Но снова – к дневнику: 

«Сегодня сын приехал из Карачева и прямо от порога услышала:

- Бабушка догадалась, что ты сделала мне «прохилактику», как она говорит.

- Что, не грубил ей? - улыбнулась.

Да, не грубил. Сказал же, когда в очередной раз выговаривала: «Всё. Я понял».

А вот еще:

«Только я на порог, а мама:

- Вчера Глеб ушел с Вовкой на речку… и уже одиннадцать, двенадцать, а их нету и нету! Так в половине второго ночи пошел Виктор их искать, а они сидять на лавочке возле Вовкиного дому.

- Глеб, ну как же ты так?.. – устремляюсь к нему.

Отмахивается: а-а, мол, отстань!

- Нет, ты не отмахивайся, - наступаю. - Мне надо знать твое отношение к этому своему проступку.

- Плохо, - бросает.

- Говоришь так, что б отстала?

Нет, он – серьезно. Ну, раз серьезно…»

Да видела я тогда, видела и понимала: здесь друзей у сына нет, только в Карачеве – тот самый Вовка… Друг, который несколько лет назад разбился на машине и о котором до сих пор он вспоминает, как о «самом лучшем». И во мне, Память, ты еще не стёрла его: высокий, сутуловатый… некрасивый, но читалось в его «молчаливых» поступках что-то настолько доброе и преданное, что отвернуться от него, поменять на кого-то было бы несуразно и странно, вот и рвался сын туда, к другу, как только выпадал свободный день.

«Ездил в Карачев и позавчера, бросив от порога:

- Обещал Вовке огород Гошей вспахать.

- Кем-чем? – удивилась, подзабыв, что это – плуг брата, который он соорудил. - А дядя Витя тебе его даст?

- Обещал…

- Ну что ж, обещал, так поезжай».

Но помню, что не разрешила мама ему тогда брать плуг, а он унес его незаметно и так-таки вспахали они Вовкин огород. Правда, брат за это наложил на них «епитимью» - перетащить привезенный и горою насыпанный возле калитки торф в сарай, да еще и возле дома прибрать. И перетащили, и прибрали, - только об этом мне и рассказал, приехав домой, а вот о том, что… 

«А сегодня позвонил брат: 

- Глеб провел телефон к Вовке, и вот вчера он зазвонил, мамка к нему поковыляла, а твой сын соскочил тихонечко с печки, подкрался к ней сзади да как рявкнет над ухом! Мамка - в обморок! Дотащил до кровати, уложил… Испугался! Потом мамка обошлась, но мне ничего не рассказала, и только сейчас…

И снова вечером – но уже моя «прохилактика.» Ох уж, эти профилактики! Сколько ж нужных слов надо было найти, прежде чем какое-то зацепилось в сознании сына! Да и не только слов… Память, верни хотя бы один мой «экшен»! Ну, ну!.. Ага, хотя бы этот: приезжаю как-то в Карачев, а мама прямо с порога жалуется, что попросил, мол, вчера внук щей, она сварила, «хоть и уморилася, а он их даже не мырзнУл*».

- Ну, как же ты можешь так! - закрутила опять свою шарманку: - Больная бабушка хлопотала, старалась для тебя, а ты... – А сын стоял и молчал. - Давай, вари теперь щи для нас и принеси воды из колонки, разведи примус, прочисти его, сходи на огород, сорви, срежь то, что нужно для щей, помой, почисти, порежь, свари… Узнаешь, скольких усилий стоит здесь, в Карачеве, сварить простые щи».

И что ж он тогда ответил, не подскажешь? Нет. Но щи, конечно, не сварил,  знаю, а вот ответил… Наверное, сказал: «Всё. Я понял». Ведь когда хотел, чтоб от него отстала, именно этим и заканчивал.

«Во дворе сын возится у старого «Запорожца», - хочет реанимировать его и ездить осенью по огороду, - вокруг него на тряпках разложены детали, промытые в керосине, а мы с мамой сидим на порожках и режем яблоки для сушки.

- Все-то тряпки у меня твой сынок перетаскал! – вдруг слышу. -  Да обязательно ему чистую подавай, сам-то их не пополоскаить, не высушить. - Я выпрямляюсь, начинаю подбирать слова для воздействия на сынка, а мама добавляет: - Да и ложку, тарелку… Прежде чем щи налить, обязательно перевернёть да посмотрить: чисто ли тарелку помыла? А что б самому...»

Да было, было это в сыне! А, впрочем, есть и сейчас: помыть посуду для него – проблема и проще купить моечную машину; если заметит в вещи следы старения, тут же откажется от неё. И как было это понять маме, если для неё вещи служили из последних сил, и даже старыми были нужны.

«Она позванивает ложечкой о стакан и опять слышу:

- А вчера-то… Укладываить Витька его спать на раскладушку, а он и не хочить, подавай ему ту, что поновее! Вот и пришлося Виктору на старую ложиться, а ему новую отдавать, - смотрит на меня с укоризной.»

Память моя, остались бы в тебе слова, которыми тогда попыталась примирить этих два мира, столь разных по возрасту, по мировосприятию? Едва ли. Но я записала их:

«Она сидит, позванивая ложечкой о стакан, а я, - крадучись! - говорю:

- Может, и эгоист твой внук, - улыбаюсь, - но всё же он добрый эгоист, не злобный. - Как же, наверное, хотелось тогда переубедить её, дать понять, что сын любит её! - А что грубит тебе иногда и ленится… Так это у него возраст такой… переходный, утверждает себя так. 

Слушает мама, молчит, но вижу: не согласна.

- А-а, это они оттого такими растуть, - машет рукой, - что работой не загружены. Вот трудились бы от зари до зари, как я такая-то, так и перехода б этого не замечали».

Ну что, Память, выкрали мы из забвения кое-что?.. Да, конечно, немного. Но ведь это только рисунок одного года, будут и еще, если поможешь, а пока помогу тебе я:

«Вхожу в дом… Мама сидит на кровати, укутанная лоскутным одеялом.

- Вот… и с кровати ишшо не вставала, совсем сил нетути после болезни. Три дня мясо в холодильнике ляжить, а я не могу даже котлеток из него срубить».

Ох уж это лоскутное одеяло… Теперь у нас красивые мохеровые пледы, а вот не могу под ними ощутить ласковую теплоту прикосновения, ту самую, что дарило пёстрое лоскутное одеяло, состёганное руками мамы и лелеявшее меня преданной, утешающей радостью.

«Как всегда, сразу принимаюсь за дело: убираю, мою посуду, жарю котлеты, а она потом только кусочек и откусит:

- Не, не хочу. Ни запаху в котлете не чую, ни вкусу, - вернет тарелку. Тогда подам кусок торта, стакан чая, а она отхлебнет чуть и начнет рассуждать: - Во, болей, не болей, а надо и печку протопить, и воды наносить, и курам корму намесить. А как же?

Нет, не хочет она и торта, -«Крепко сладок!» - замолкнет, посидит с минуту и вдруг слышу:

- По Глебушке кре-епко соскучилася, - и губы слегка дрогнут. - Последний раз-то… когда приезжал... – посмотрит го-орестно: – я ж побила его.

- Как же ты его побила? - улыбнусь.

- Да вот... подзатыльник дала.

Засмеюсь:

- Ну что ж ты так? Задница-то, поди, ближе была.

Ничего не ответит, и даже не улыбнется».

Ну как, Память, может, еще что-либо подскажешь? Ах, это… Брат как-то рассказал: перед сном сын обязательно подходил к «ба», чтобы перекрестила его, приобнимал, шептал ей что-то на ухо, а потом укрывал одеялом, подтыкал со всех сторон…

Благодарю тебя, моя Память!

 

*Мырзнуть – попробовать (из местного наречия).

КОММЕНТРАИИ
ВАЛЕНТИНА  СИРОТА: Фото - это всегда волшебство. Оно несет огромную информацию, но не только, - оно ЖИВОЕ. И если ты погружаешься в него с полной самоотдачей, ты уже живешь той жизнью, которая навсегда остается в тебе. ФОТО - ЖИЗНЬ и РАДОСТЬ! СПАСИБО, ГАЛЯ!!! Благодаря тебе сегодня прошла путь, длинной в мамину жизнь, с такой же умной и любимой, как и твоя! ЕЩЕ РАЗ СПАСИБО!
 
ЛИДИЯ: Ваши рассказы настолько задевают за живое, что не всегда и нужно что-то писать в комментариях.
Хочу сказать одно: спасибо, Галина Семеновна. Большое-пребольшое. С уважением, Л.