Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.
Главная \ НОВЫЕ ПУБЛИКАЦИИ \ Закланные Зоной

Закланные Зоной

Маленькая
Прихожу сюда часто, и почти каждый раз… да нет, без «почти», а каждый раз не могу избавиться от чувства, что здесь, под старыми клёнами, соснами и липами я не одна, - кажется, что надо мной парят души тех, кто лежит… кто был расстрелян в этом месте при освобождении моего города в сорок третьем. И всегда стараюсь с минуту постоять у скромного обелиска из черного мрамора со скорбной маской, а иногда опустить и несколько цветков из нашего общего двора, квадратом раскинутого меж серых пятиэтажек. А еще в нескольких метрах от обелиска, на краю оврага «Верхний Судок», что примыкает к роще, возвышается тёмный гранитный крест, и когда красные закатные лучи подсвечивают его, то вспыхивает чувство… Нет, не понять и не передать словами этого мистического ощущения, а поэтому замолкаю. Но сегодня не пойду в рощу, а перейду в сквер, который как раз – напротив, и сквер этот разбит относительно недавно в память жертвам Чернобыля. 
Ах, Россия, Россия, как же много скорбных корней уходит в землю твоей памяти!
А день солнечный, тёплый! Но уже оранжевые листья - на дорожках, да и клёны, липы рыжеют. Как же контрастируют их увядающие, но еще яркие уборы с изумрудом травы! Ляпота! Но мало кто видит эту красоту. А, впрочем, здесь всегда мало людей, только у памятника иногда кто-либо посиживает. Талантливый памятник этот треснувший земной Шар, тревожные мысли пробуждает… Может, и вон тот мужчина, сидящий напротив него, думает так же? Опустил голову, а рядом на скамейке – красные гвоздики и три розы… и все почему-то разные. Странно. И почему три? Ведь обычно принято приносить чётное количество, да и почему не возложил сразу? Но кажется, он смотрит на меня… и так упорно. Встал, шагнул навстречу: 
- Ты?.. 
- Ой, - от неожиданности даже вздрогнула: - Антон? 
- Ну, здравствуй, здравствуй. Как же давно не виделись! Но ты почти не изменилась. Всё такая же…
- Ладно, ладно, не надо комплиментов, лучше расскажи каким ветром тебя - к нам, в наш тихий край из шумной Москвы?
- Да вот… Пришел, чтобы вспомнить, поклониться…
И жестом пригласив сесть, взглянул на свои цветы, протянул к ним руку, но не прикоснулся. 
- Ты как-то связан с этой трагедией? – кивнула на памятник.
Грустно улыбнулся:  
- Да… Пришлось тогда побывать в тех местах.
- Газета командировала освещать события? – улыбнулась с лёгкой усмешкой. 
- Да нет, взял отпуск и поехал…
- Не испугавшись доз радиации? – подхватила. 
Взглянул…  нет, не взглянул, а посмотрел с лёгким упрёком:
- Как можно? Ведь там столько людей уже работало? - Помолчал, снова взглянул на цветы: - И стольких потом не стало.
Мимо нас, громко смеясь, прошли подростки, - здесь, рядом техникум, наверное, учатся там, -  и Антон, проводил их взглядом:
- Не дай Бог, чтобы им такое выпало.
- Да уж… Даже мы в те дни жили в тревоге и не знали, что можно есть, пить?
Но он, не ответив на мою реплику, встал, сделал несколько шагов к Шару, постоял, снова присел.
- Понимаешь, все тревоги издалека ничего не стоят по сравнению с теми, что пришлось пережить… - и усмехнулся совсем грустно, - и не пережить тем, кто попал тогда туда, на место аварии.
- Может, расскажешь что-то? – совсем робко спросила.
- А нужно ли тебе это? – усмехнулся. – Ведь если расскажу…
- Пожалуйста, расскажи! – искренне попросила.
И он уловил непритворность моей просьбы:
- Ну что же, слушай. Тем более, что и мне хочется… просто необходимо хоть немного выговориться. - И протянул руку к цветам, на какое-то мгновение задержал над ними ладонь, а потом взял алую розу: – Наверное, подумала: почему они не одного цвета, да? – Я лишь кивнула. – А потому, что… - Помолчал, глядя на цветок: - Но об этом – потом, а вначале расскажу о том, что увидел, когда приехал в Киев. И самое первое впечатление ждало на вокзале… тревожное от необычности: встречающих почти не было, а рядом машины поливочные утюжили улицы, утюжили...
- Страшно не было?  
- Да нет, тогда не было, - положил розу на гвоздики. – Но когда подъезжал к Зоне, как её называли, то стало весьма и весьма неуютно. – И Антон даже слегка дернул плечами. - А поселился вместе с теми, кто приехал на ликвидацию последствий взрыва, в палатках...  
Удивлённо взглянула:
- А почему не у родителей? Ведь они в Припяти жили?
- Да, там. Только потом забрал их к себе. И они-то рассказывали, что тогда, в первый день, дети в школу пошли, а в двух километрах еще реактор горел, зеваки на пожар с возвышенности смотрели. В общем… – Хотел встать, но лишь махнул рукой: - Понимаешь, и сейчас не могу совместить это… эти несовместимости: чудовищную опасность свершившегося и привычную жизнь людей. Ведь только потом эти два ощущения срослись, когда всё определилось как смертельная угроза и по зоне начали носиться брошенные лошади, стали отстреливать собак, кошек…
Почти вскрикнула: 
- Зачем? Зачем отстреливать, Антон?
- А чтобы не мучились от лучевой болезни, чтобы сразу… 
Помолчал, глядя на земной Шар, который под уже косыми лучами солнца стал чуть красноватым, а потом как-то странно весело усмехнулся, словно желая этим смешком сбросить тягостные воспоминания:
- Ну, вот… А главной задачей тогда было перекрыть каналы реки Припять. На Камазах возили землю, мелкие ракушки и засыпали ими, чтобы радиация не плыла дальше. А еще привозили фильтрующий туф, ме-елкие такие камешки и сами-то по себе они серого цвета, но когда ссыпали в воду, то становились небесно-голубыми. – И взглянул на меня: поверила ли? - Ну, а первым делом разведывали на предмет радиации населенные пункты, дороги, территорию АЭС и те места, где скапливались люди, отмывали…
- И у нас тоже… - оживилась я. – Помню, к нам на студию приезжал нештатный корреспондент с юга области, так рассказывал, как и его машину мыли.
Но Антон опять вроде бы не услышал меня.
- А еще составляли карты зараженности и если уровень радиации был больше 0, 7 миллирентгена в час, то село выселяли, а если чуть меньше… Ну, мол, живите пока. И странно, радиация эта была участками. Помню иду через лес, всё зеленое, яркое и вдруг – деревья совсем рыжие! И ни мух, ни комаров, а тишина зловещая! И еще один дед рассказывал, как в его деревне вдруг утром выпал зелёно-голубой туман… 
Взглянул на меня: веришь?
- Да-а, - только и сказала, интонацией дав понять, что верю каждому его слову.  
- Ну, ладно, лучше буду тебе о том, что сам видел, о самой АЭС. Представь себе: огромное здание метров в восемьсот и тот четвёртый энергоблок… развалом его называли, как пасть чудовища! И в этой пасти работают люди, отбойными молотками дробят куски затвердевшего бетона, строят разделительную стену между четвертым и третьим блоком, чтобы прикрыть пульсирующий радиационный вулкан…
- И всё это вручную? – наивно удивилась.
- Да нет, техники сразу много появилось и для её работы там же смонтировали электроснабжение. Погрузчики от «Пинкертон», бетононасосы «Путцмайстер, а из Германии огромный самоходный кран «Демаг» привезли. - Криво усмехнулся: - Правда, отказались прислать специалиста для его наладки, так что нашим пришлось с ним разбираться. – И снова смешок: - А, впрочем, начальство старалось не пускать иностранцев в Зону, чтобы меньше знали о масштабе катастрофы.
- Да не только от иностранцев скрывали масштабы, но и от нас, - тихо поддержала, - нам тоже ничего не говорили, хотя мы от Чернобыля относительно недалеко… 
И снова вроде бы не услышал.  
- А Челябинский завод прислал радиоуправляемый бульдозер для работы на крыше, он должен был скидывать обломки на дно реактора. Ну, опустили его с вертолета на крышу и как не нажимали кнопки, он так и не заработал, радиация все настройки сбила, вот и пришлось людей на крышу поднимать, как раз Никола там работал. - Антон посмотрел на цветы, хотел взять оранжевую розу, но не взял: – Ладно, о нём потом, а сейчас… - И снова взял алую: – А вот эту я принёс Сашке пожарнику, тушившему пожар над взорвавшемся радиатором. – И чуть распустившийся бутон заалел меж его ладоней, отчего длинный стебель словно потянулся к земле. – Мы с ним росли вместе, дружили, потом я уехал в Москву учиться на журналиста, а он остался в Припяти. – И опять помолчал, взглянул на меня: - Даже и теперь… в горле ком, когда начинаю – о нём. Ведь как же тогда был счастлив! Женился на любимой Ленке, только-только сын родился и как раз в тот день собирался её с малышом к матери в деревню везти, а тут… Потом она рассказывала, как металась возле больницы, как не пускали туда, вокруг оцепление из милиции стояло, машины пожарные, Скорой помощи… - Бережно опустил розу на гвоздики: - А ведь людям вначале не говорили о радиации, только предупредили, чтобы готовили вещи теплые, мол, отвезут всех в лес, в палатках жить будут. И многие даже радовались, что майские праздники в лесу встретят, готовились там шашлыки жарить, и потом… - Антон встал, прошелся туда-сюда, но сел.
- А что же с Сашкой? – тихо сролсила.
- Понимаешь, ведь я потом был на крыше взорвавшегося энергоблока и пробовал всё представить: куски развороченной арматуры, обломки графитовых стержней, копоть от горящего битума… крыша-то станции им была залита, и они со шлангами - по нему, по расплавленному, как по смоле, сбивая пламя, сбрасывая горящий графит ногами… - И мне показалось, что он вздрогнул… а, может – я? - Когда потом ходил к Сашке в Клинику острой лучевой болезни уже в Москве… их же туда… всех двадцать восемь пожарников самолётом привезли, то спросил: «Понимали ли вы, что это смертельно?», а он ответил: «Нет. Мы просто тушили.» И уже на другой день умер первый из них, а через четырнадцать дней и мой Сашок. 
Антон встал, взял гвоздики и алую розу, подошёл к треснувшему Шару, положил цветы на пьедестал, постоял с минуту, подошел ко мне:
- Знаешь, не повидав всего этого, невозможно представить насколько было непросто ликвидаторам пытаться прикрыть пульсирующий радиационный вулкан. А люди приезжали, было много и так называемых партизан со всего Союза, работали в четыре смены, по шесть часов. Правда, начальники следили за бэрами, набрал свои 24 рентгена и уезжай, но неясность обстановки, нервозность, тревоги реальные и мнимые…  - И взглянул на небо: - Кстати, кажется скоро дождь будет, смотри какая туча к нам спешит! 
- Да-а, - взглянула и я. – А у нас зонтов нет.
Усмехнулся:
- Да ладно, дождь – не радиация, а вот тогда… Помню, женщина пожилая сидит возле дома и из бутылки пьет что-то темное. Подумал, что квас. Подошел, спрашиваю: нет ли лишнего? А оказалось, что пьет разведенный йод. «Сынок, ведь говорят, полезно, а?». И на меня вопросительно смотрит, а в руках бутылка с кефиром, запивает им. Вот потом и оказалось, что в клиниках лежало больше не радиационных больных, а с обожженными пищеводами. 
- У нас тоже… - подхватила: - Пробовали лечиться и йодом, и угольными таблетками, а еще три раза в день я готовила салат из морской капусты, ведь писали же…
Антон улыбнулся: 
- При наших дозах, может, и морская капуста помогала, а вот там, в Зоне... Раз зашли в кафе с Василём, заказал он себе двойную порцию кофе… соскучился ведь! а когда выходили, вдруг стал задыхаться. И пришлось отсиживаться, прежде чем... – Взял оранжевую розу: - И эта - ему. – Ладонями словно обнял её. - Веселый был. А как раз тогда песня часто из всех приемников неслась: «На недельку, до второго, я уеду в Комарово...», и он ча-асто запевал её, а иногда и пританцовывал. – Положил розу рядом с розовой. – Рассказывал, как вызвали его в Военкомат и сказали, что отправляют в лагеря сегодня же, на сто восемьдесят суток, а когда спросил: чего ж так срочно, хотя бы за день предупредили, ведь не военное же время? А ему ответили: «Считайте, что военное». Вот и привезли в Зону, и надо было таким, как он, с крыши взорвавшегося энергоблока сбрасывать на дно саркофага остатки графита, обломки металла, бетона и, чтобы не облучались сверх нормы, на все отводилось только три минуты: минута, чтобы забраться на крышу, минута – сбросить и за минуту спуститься. – Взглянул на меня: ну, мол, как? - И работали, не жаловались, понимали, что кто-то же должен… - Замолчал, посмотрел на памятник: - Строил потом и бетонную стену, саркофаг вокруг ЧАЭС, он уходил в землю на тридцать пять метров, чтобы грунтовые воды не попали в реку, вот потом и… В общем, болел восемь лет. Постепенно уходил. – И Антон, вздохнув, взял последнюю розу: - Ну, а эта - для Арсения. - И светло улыбнулся: - Красивое имя? Да он и сам был красив. Голубоглазый, волосы рыжеватые и кольцами. А приехал из Сибири. Добровольно. Шофером работал на перекрытии каналов Припяти, возле реактора, на строительстве саркофага.  – И махнул рукой: - А, что и говорить! Ведь не всех же непременно отправляли домой с их двадцатью четырьмя бэрами, вот и Арсен оставался еще на полтора месяца, и нахватал лишнего, а потом… 
- Тоже умер? – почему-то спросила. 
- Приехал домой, женился, но… Когда потом врачи узнали, что он – после Чернобыля, то лишь руками развели. Ведь такие… закланные Зоной и получившие повышенную дозу, были словно подопытные… - Взглянул на меня, махнул рукой. - И врачи еще не знали, что с ними делать, чем лечить?
Он встал, взял две последние розы, подошел к памятнику, опустил их к подножию, скорбно застыл. Что-то говорит тем, кому их принёс? Да, наверное. И красиво стоит, - черный его силуэт так выделяется на фоне желтеющий рябин с кистями алых ягод, да еще эти темно-зеленые сосны над ними… Но, кажется, дождик сейчас хлынет. Окликнуть его? А, впрочем, уже идет:
- Ну, что… пора прощаться, -  взглянул на небо. - Да и дождь вот-вот, а у нас зонтов нет. 
И как раз упали первые капли. 
- Давай-ка быстро – на остановку, под крышу… - заторопилась я. – Переждём там, а потом зайдём ко мне, я тебя чаем напою.
- Нет, увы, - улыбнулся …- чай как-нибудь в другой раз, мне еще надо зайти в одно место, а потом – к поезду, так что…
- Так что бежим на остановку троллейбуса, - подхватила, потому что дождь начинался.

Он уехал первым же троллейбусом, а я под навесом еще минут пятнадцать пережидала почти ливень и под шум дождя мне почему-то было уютно вот так, одной, сидеть и думать о недавно услышанном. Мутными «крыльями» выплёскивая на тротуар бегущую по шоссе воду, проносились, не останавливаясь, маршрутки, подъезжали троллейбусы, призывно распахивая двери только мне, но разочарованно отъезжали, и только раз, когда дождь уже начал стихать, из троллейбуса выпорхнула стайка девчушек и, лишь на секунду задержавшись под навесом, смеясь и прикрывая голову рюкзачками, через сквер устремилась они в свой техникум. 
Но дождь прошел и я, прежде чем уйти, вернулась к Шару. Омытые дождём и освещенные неожиданно проглянувшим солнцем розы, были удивительно свежи, трогательны и во мне вдруг затрепетало чувство, что свершается нечто: пробуждённые словами недавно уехавшего Антона, души Сашки, Василя, Арсения витают сейчас над этими прекрасными цветами и благодарят друга, памятью своею пробудившего их ото сна. Да и меня, - за причастие, ибо моя душа тоже светилась тихой благодарностью им, закланным Зоной.