Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.
Главная \ НОВЫЕ ПУБЛИКАЦИИ \ ЗЕРЦАЛОВИДНЫЕ ТЕНИ Рассказ

ЗЕРЦАЛОВИДНЫЕ ТЕНИ Рассказ

ЛЕСКОВ

                                                                                      НИКОЛАЙ ЛЕСКОВ.

 

Как-то я уже писала о нём, моём соседе-хирурге с редким именем Аристарх, (но все зовут его Арис), который, во время войны в Чечне* спасал раненых, был тяжело ранен в ногу и поэтому теперь, по-прежнему работая хирургом по специальному вызову на сложные операции, в основном сидит дома и читает книги пачками, которые приносит ему из библиотеки брат. Обычно каких-то глубоких комментариев о прочитанном от него не слышала, - так, иногда: «Серьёзная книга», или: «Ну и ерунду навалял этот…», - но порою, когда его что-то зацепит, то непременно придёт ко мне и тогда услышу не устоявшееся и зачастую весьма любопытное понимание прочитанного, о котором потом и толкуем. Вот и совсем недавно такое случилось. И пишу случилось потому, что обычно одной встречи не хватает, чтобы разобраться с тем, что его заинтересовало, поэтому в тот первый вечер он только осторожно выложил передо мной свою «зацепку» (его определение темы), и на мои поспешные ответы лишь посматривал с лукавинкой, вроде бы и кивая согласно, но подтверждающих или опровергающих гипотез не высказывал, а уже минут через десять вынул из бокового кармана сложенный вчетверо листок и протянул мне: 

- Вот… в Интернете наткнулся… Почитай-ка и подумай хорошенько, а завтра опять к тебе приду. – И усмехнулся: - Не прогонишь?

И когда ушел, не сразу разбирая его ужимистый почерк, прочитала: «Встань, если хотишь, на ровном месте и вели поставить вокруг себя сотню зеркал. В то время увидишь, что един твой телесный болван владеет сотнею видов, а как только зеркалы отнять, все копии сокрываются. Однако же телесный наш болван и сам есть едина токмо тень истинного человека… И сия тварь, будто обезьяна, образует яйцевидным деянием своим невидимую и присносущную силу и божество того человека, коего все наши болваны суть аки бы зерцаловидные тени.» Да-а, любопытная цитата… и похоже  Сковороды*. Помогай, Интрнет… Да, Григорий Сковорода. И стоит это высказывание философа эпиграфом к повести Николая Лескова* «Заячий ремиз», так что... Ну да, прежде чем что-то ответить, надо бы перечитать её, благо тома моего любимого писателя еще стоят на полке, а поняв, почему Лесков взял именно эту цитату, и держать ответ перед моим заинтригованным соседом. Повесть эту я читала очень давно, и содержание забылось, но, как и всегда со мной случается, осталось, быть может, самое главное: ощущение соприкосновения с чем-то глубоким и загадочным… вернее, не до конца мною разгаданным, а поэтому, раз вот так неожиданно обстоятельства подтолкнули к ней, значит, надо попытаться еще раз разгадать недодуманное. Да, но надо чтобы и Арис прочитал «Заячий ремиз», иначе как же мы будем доискиваться до истин Сковороды и Лескова? И в тот же день прочитав её, вечером отнесла моему соседу.

 

 На другой день Арис пришел и прямо с порога услышала: 

- Да-а, накрутил Лесков… Прочитал пока половину повести и подзапутался с этими зерцаловидными тенями. – Ухмыльнулся: - Да так, что всю ночью передо мной… - махнул рукой. – А-а, ну их, этих писателей-философов в баню, насочинят, накрутят разного, а нам разбирайся, догадывайся…

- Не огорчайся, Арис, - прошли с ним в зал, - я как раз испекла кексы, сейчас заварю к ним чайку твоего любимого зеленого, а ты посиди и подумай, с чего начнём наше исследование.

- Да ладно… какое там исследование? Хотя бы просто понять, что за тени его герои и что за ремиз такой у Лескова?

- Ну, с ремизом-то всё просто. Кроме термина в игре и спорте, это - кустарник, в котором скрывается дичь.

- А почему тогда заячий? - развёл руками.

- Как почему? Заяц тоже дичь, если…

- А-а, - спохватился, - да, конечно… если подстрелить. Но у Лескова никто в зайцев пока не стрелял…

- Не стрелял. Но заячий страх был в герое повести, в Оноприи Перегуде, разве не уловил?

- Ну да… потому, наверное, и свихнулся.

- Да нет, не только из-за страха. С Оноприем всё сложнее. Когда дочитаешь, то поймёшь, а сейчас пока посиди, а я – на кухню…

Когда входила в зал, чтобы расставить чашки и вазочки с кексами вокруг моего красивого расписного чайника, Арис сидел с тем самым листком, который принёс мне вчера и перечитывал его, а когда присела к столу, то, подняв палец, взглянул:

- Вот… послушай-ка: «Встань, если хотишь, на ровном месте и вели поставить вокруг себя сотню зеркал. В то время увидишь, что един твой телесный болван владеет сотнею видов.» А теперь скажи мне: о каких зеркалах Сковорода писал? Ведь, не о настоящих? Он же философ, а у таких – своя задумка… или как там у вас?.. своя метафора.

Чуть удивлённая таким вопросом, улыбнулась:

- Ну, в принципе ты прав. Думаю, что он имел в виду не настоящие зеркала. - И, взяв у него листок, дочитала: - «Однако же телесный наш болван и сам есть едина токмо тень истинного человека…»

- Как это? – прервал он.

- А вот так. Понимаешь…

И жестом пригласила к столу. Он с готовностью пересел, прервав меня:

- Ладно, о «вот так» расскажешь потом, вначале чайком побалуемся, пока не остыл. - Налил в чашку, поднёс к самому носу, вдохнул: - Пахнет-то как!..– И, смакуя каждый глоток, улыбнулся: - Ну, а теперь давай, разъясняй своё «вот так».

- Вот именно своё, Арис, а как ты принимаешь, твоё право. Так вот, допустим, что Сковорода имел в виду не настоящую тень человека и не настоящие зеркала, а… Ты уже прочитал, что Оноприй рос при церкви? – Он кивнул. – Но обстоятельства выбросили его в светскую жизнь, которая оказалась чуждой, поэтому и…  

Он резко опустил чашку на блюдце:

- Да понял я это, понял это, но при чём тут тени?

- Да при том, что как раз я и понимаю зеркала и тени как метафоры… - Взглянул с любопытством. -  Да, метафоры. То есть, какие понятия вошли в человека из жизни, её явлений, обстоятельств, которые потом и определяют наши действия, поступки, а «как только зеркалы отнять, все копии сокрываются», то есть, наши понятия могут теряться, измениться при других обстоятельствах.

Думала, что он удивится этому моему доморощенному определению, но Арис вздохнул, почему-то налил в чашку совсем немного чая, выпил и молча уставился на меня.

- Ну, что ты молчишь? – усмехнулась.

На что он пальцем постучал по столу, взял кекс, откусил, прожевал:

- Чего же тут не понять? Понял, конечно, твою метафору, но я… - И, потянув паузу, посмотрев на меня вдруг погрустневшим, ускользающим куда-то взглядом, тихо сказал: - Но ведь на войне я не тени спасал, а настоящих людей.

Обычно, после вот таких его неожиданных возвращений в прошлое, я старалась побыстрее вернуть его в реальность, подсунув какой-либо вопрос совсем о другом, ибо знала, что такие «возвраты» стоят ему бессонных ночей, вот и теперь, отвлекая от начатого разговора, предложила:

- Знаешь, давай-ка сегодня больше не будем ни о тенях Сковороды, ни о заячьем ремизе Лескова, а просто попьём чайку, послушаем музыку, а? К тому же ты еще и повесть не дочитал…

И он, не сразу выйдя из прошлого, кивнул:

- А-а, давай… Тем более, что еще и кекса твоего вкусного ни одного не съел, и чай не весь выпили.

 

На другой день Арис позвонил мне по мобильнику уже в десятом часу вечера: «Можно я к тебе?.. в твой «отрадный уголок»… посижу там, подышу…» И это значило, что он чем-то взволнован, может быть, даже и выпил, а теперь хочет отсидеться на моём балконе, - в его угловой квартире их нет, - и мой стал «отрадным уголком» не только для него, но и для меня с тех самых пор, как по объявлению нашла мастера, который кирпичную стену выкрасил в мой любимый оранжевый цвет, на потолок наклеил белоснежные квадраты, подвесил лиловые жалюзи, после чего я установила два креслица, а меж ними бросила на пол светлый индийский коврик. 

Он пришёл и, не снимая куртки, прошёл к балконной двери, обернулся, бросил:

- А ты сиди, сиди… - усмехнулся, - со своим бетизом, не буду мешать, но через пол часика…

Я улыбнулась:

- Что, понравилось словечко из «Заячьего ремиза»? 

- Да не только словечко…- Открыл защелку, шагнул на балкон, обернулся: - Но об этом -  потом.

Когда минут через двадцать выключила компьютер и, накинув на плечи плед, тоже вышла на балкон, то он стоял и смотрел на окно дома напротив с весело мигающими огоньками гирлянды:

- Вот и еще один год позади, - усмехнулся: - И почему люди с такой радостью провожают уходящие?

- А потому, что от следующих ждут чего-то не только нового, но и более яркого… как эти огоньки.

Но он не ответил. Молча стояли рядом и мне было хорошо вот так… Смотреть на подмигивающее разноцветьем окно, на близкое порхание лохматых снежинок за стеклом, на малые сугробики, сбившиеся из них внизу окна и от ощущения той, связующей нас нити, которую предстояло распутывать.

- Ну что, Арис, - поёжилась, - или я пойду и одену куртку, или вернёмся в уют комнаты к Сковороде, Лескову… Оноприю?

- Да, да, - вроде как заспешил, - давай… я готов… я постараюсь…

- А что ты постараешься? – не поняла.

- Да так… Ничего. Просто я…

И шагнул в зал, снял куртку, бросил её в угол дивана и, остановившись напротив книжного шкафа, кивнул на стоявшую на нём икону Николая Чудотворца:

- А ведь он тоже воевал… как и я. – Постоял, глядя на лик святого. - Правда, не с автоматом в руках, а кулаками… за убеждения. - Шагнул к дивану, сел: - Да и Оноприй Перегуд, когда стал становым приставом и за конокрадами гонялся… - Взял книгу, полистал: - Верил же, что их можно исправить только словом. - Вынул из книги одну из закладок: - Вот, послушай, что говорил конокрадам: «И тут опять на одном словеси скажу ему трижды по трижды: «Погуби вся глаголящие лжу, погуби! погуби! погуби!» «Гроб отверст гортань их»… И оборочусь до злодия, да погляну на него гордым оком, да еще скажу: «Процвете моя плоть, а нечестивый погибнет!» И вот уже от такого обращения человек, хоть он будь и какой злодей крепкостоятельный, а испужается, и ужасом сотрясется, и готов, сказать: «виноват». 

Я расплылась в улыбке:

- Как же здорово Лесков пишет! Просто восторг!

- Да не к тому я тебе это прочитал, чтобы ты…- взглянул чуть огорчённо: - Ведь сперва Оноприй вроде бы правильно думал и делал вот так, а потом, когда стал гоняться за «врагами рода человеческого в шляпах земли греческой»… - улыбнулся, качнул головой, но снова склонился над книгой: - «В душе его зародилась ненасытная жажда славы и честолюбия. Тогда, обуреваемый этой страстию… захотел лучше всех отличиться на большее и «погиб, аки обра», окончательно скрывшись в здании сумасшедшего дома.» - Захлопнул книгу, постучал по ней пальцем: - Так скажи мне… вот вчера ты говорила, что тени есть то, что в нас закладывают. Допустим. Но почему ж еще и … - Вынул из неё вчерашний листок, прочитал: - «Однако же телесный наш болван и сам есть едина токмо тень истинного человека…» Так значит, меня как бы нет. Так значит, я – чьё-то создание, которым управляют. – Взглянул вопросительно: - И тот, кто управляет мною, вытолкнул меня и на ту самую войну, которую я… на которой я…  

Резко махнул рукой, встал, зашагал по комнате.

- Арис, подожди, присядь… - хлопнула ладонью по дивану. – Ведь ты не дочитал то, что у Сковороды… - И взяла листок: - «…и сия тварь, будто обезьяна, образует яйцевидным деянием своим невидимую и присносущную силу и божество того человека, коего все наши болваны суть аки бы зерцаловидные тени.» Как ты думаешь, о чём - философ? – Он остановился, пожал плечами. – Да о том, что все мы созданны «по образу и подобию» и каждый должен укрепляться духовно, не роняя в себе ту самую «присносущную силу и божество»…

Но он не дослушал:

- Да знаю, знаю о чём ты… - махнул рукой. - Знаешь, что не верю в это, так зачем же… Ведь уже не раз говорили об этом.

Да, я знала. А поэтому не стала продолжать, а просто смотрела на него, стоявшего напротив, и во мне почему-то начинала трепетать жалость к нему, но пока не знала, чем утешить? Потом машинально взяла книгу, раскрыла на одной из закладок, сделанных им, и увидела абзац, отчеркнутый карандашом: «Для чего все очами бочут, а устами гогочут, и меняются, як луна, и беспокоятся, як сатана?»

- Это ты отчеркнул? – кивнула на книгу.

- Я… Спросишь: Почему?» Отвечу. - И взглянул разгорячённо: - А потому, что этот вопрос и во мне. И не могу до конца понять, как так получается, что кто-то впихивает в нас разные тени… ну, понятия, правила, которое я невольно принимаю, исполняю и под которыми теряю самого себя?

Я потянула паузу, соображая, что ответить, а Арис вдруг резко шагнул к окну, постоял там молча, глядя в темноту ночи и я, не раз видя его вот таким, подумала, что сейчас, как и вчера, заговорит о прошлом. 

- Помню, прилетели вертушкой из Будёновска в Моздок*. – Обернулся, коротко взглянул в мою сторону. - От домов одни изуродованные скелеты, все дороги разбиты, вдоль них тянутся женщины с детьми, узлами… Повезли и нас куда-то. Чуть проехали, остановились. Впереди стреляют. Проехали сколько-то, опять… сапёры работают. Но доехали до места. Стали развёртывать крылья АП (Взглянул вскользь.) Ну, это… ГАЗ-66 с кунгом… (Такой же взгляд.) А кунг - закрытая утепленная будка на прицепе. С двух сторон к ней приставляются небольшие палатки-крылья, и всё это – и операционная, и наше жильё, и лазарет для раненных. (Прикрыл глаза. Вспоминает? В первый же день привезли к нам трёх духов*. Подумалось: так кого мы лечить-то будем? Но следом - и наших парней с разрывными ранениями, а потом еще одного… осколком снаряда снесло ему теменную кость. (Качнул головой.) Впервые с таким пришлось иметь дело, но сделал, что мог. Думал, помрёт. Но прилетела вертушка, от которой наполовину зависело, выживет ли? Поэтому и ждали их потом, как спасителей. Выйдешь из АПашки, задерёшь голову и слушаешь авианаводчика: слышу тебя… нет, левее… да, почти над нами… нет, не слышу… ракету?.. видишь? И-и вот она, спасительница! В лицо -  волна воздуха с пылью или снегом, и тут же – к носилкам, на них – раненого... бегом, скорее! Мужики, принимайте! Потом отходишь и видишь: оторвались колёса вертолёта… набрал высоту... ушёл. Слава богу. А ты стоишь и на душе… Нет, словами не передать. – Помолчал, сказал совсем тихо: -  Но каждый день был… как шаг к чему-то главному… да и минута каждая, секунда. - И слегка махнул рукой: - А потом… - Подошел, сел рядом: - Да нет, и потом, когда спасал, да и теперь… но такого чувства своей нужности, своей… Как бы тебе сказать? – Замолк, подыскивая слова: - Чувства своей человеческой цельности уже никогда не испытывал. Может, подскажешь почему?

Да, только что высказанное, мучило Ариса и вчера, искало выхода, и теперь, выплеснув из сердца наболевшее, он вроде как успокоился, поэтому можно было говорить о том, о чём думалось.

- Попробую, Арис, ответить, но вначале послушай это: – И, перелистнула страницы, нашла нужное: - Кстати, я бы тоже, как и ты, отчеркнула абзац, но вот этот: «А меня спрашивают: «Что на вас так повлияло, что вы у князя совсем переменились?» - Это Оноприй говорит, когда попал в сумасшедший дом: -  «Как же это объяснить, чего я сам не заметил, как сделалось! Может быть, потому, что я болен был и вспоминал «смерть и суд», и понял своё ничтожество. А может быть, от влияния добрых людей стал любить тишноту и ненавидеть скоки, и рычания, и мартальезу.» – Он уже сидел, опершись локтем о колено, подперев рукою голову: - И особенно выделила бы вот эти его слова: «Пойте что хотите, а я никаких бетизов делать не хочу и кричу вам: «Дайте мой чулок!» «Дайте мне чулок вязать, гаспиды! Дайте чулок вязать, ибо я вам черт знае якке бетизы сейчас на столе наделаю!» Как ты думаешь, почему Оноприй так?.. – Хотел что-то ответить, но я прервала: - Да потому, что в этих строчках продолжение того, что и ты отчеркнул.

- Продолжение?

- Вернее, не продолжение, а дополнение. И потому дополнение, что все те, кто «очами бочут, а устами гогочут, и меняются, як луна, и беспокоятся, як сатана» как раз и отнимают у нас наше Я, заставляя служить своим целям. – Взглянула: что ответит? – Да и не только отнимают, но и извращают нашу душу, отвлекая от истинных ценностей, что случилось и с Оноприем, когда стал гоняться за «потрясователями основ» и почувствовал, как «вид в лице моём переменился  и стали у меня, як у тых, очи як свещи потухлы, а зубы обнаженны.» Почувствовал и, в отличии от нас, уже привыкающих к тому, что нами руководят, стал защищать своё Я, и защищать тем, что лучше всего умел делать, - вязать чулки.

Но Арис по-прежнему сидел всё в той же позе и молчал.

- Что ты молчишь? – закрыла книгу и слегка коснулась его колена.

- Да не молчу я… - распрямился: - Понимаю, о чём ты… - И снова посмотрел на икону Николая Чудотворца: - Да-а, в отличии от него, мы все давно стали «телесными болванами», начинёнными всякой ерундой. Но что же делать, не прятаться же в сумасшедших домах?

- Не прятаться. Но надо, надо как-то «тащить вперед своего «телесного болвана», не позволяя ему подчинить душу, которая и нужна той самой «невидимой и присносущной силе», о которой... - И кивнула на икону, не решившись упоминать о том, во что он не верил. - Оноприй видел цивилизацию как сатанинскую игру с «болванами», а мы… Мы должны смириться с неизбежностью её наступления, но защищаться тем, что хотим и умеем делать лучше всего - своими бетизами. Не зря же ты почувствовал нечто истинное, когда на войне спасал людей?

Арис помолчал, взглянул на меня… как мне показалось, с искрой благодарности, но тут же усмехнулся, встал, взял куртку:

- А еще, как Оноприй, высиживать цаплины яйца на болоте для обретения сказочной жар-птицы, да?  

- А чего ты так?.. – встала и я. – Жар птица в нашем фольклоре помощница добра, побеждающего злые силы рода человеческого, так что не плохо бы…

- А, ну тебя… - перебил, махнув рукой: - Вечно ты… со своими мечтами-грёзами о душе, которая кому-то и где-то-то нужна, а теперь еще и о жар птице… - Надел куртку, взглянул грустно: - И никак не поймёшь, что жизнь гораздо грубее, проще и твои мечты, что добро непременно должно побеждать, самая настоящая ерунда!

Повернулся, шагнул в коридор… Да-а, сегодня Аристарх раздражён больше, чем когда-либо. Но почему? Может повесть подсказала ему то, чему почти поверил, но не хочет в этом признаться даже себе?

- Нет, Арис, не ерунда. – И, схватив книгу, догнала его в коридоре, открыла на последней странице: - Вот и у Лескова о том же… в конце, послушай.

Он присел у порога на стульчик, стал надевать кроссовки:

- Давай… валяй… вытерплю.  

Тогда над его склонённой головой, торопливо прочитала:

- «Громаднейшие литеры «Глаголь» и «Добро», вырезанные Перегудом, осветились «страшным великолепием» грозы и отразились повсюду - «овамо и семо». Две эти отдельно начертанные буквы слились в повелительный призыв: «Глаголь добро», то есть «Возвещай добро». Ну и что ответишь на это?

Распрямился, вздохнул. Ничего не ответив, махнул рукой и даже не пожелав мне спокойной ночи, ушёл. Но уже в двенадцатом часу заиграл мобильник:

- Ты извини… Я что-то не то… что-то не так… - И почти увидела его смущенную улыбку: - Может быть… может быть, вы с Лесковым, Сковородой и правы… и с Оноприем насчет бетизов. – Помолчал: - Да и о добре… – Вроде бы хихикнул: - Если б добра было меньше зла, мы все давно бы уже загнулись, а пока… Спокойной ночи.

И раздались короткие гудки… Но для меня они прозвучали неким многоточием, ибо знала, что за его «может быть» обязательно последует разговор о тех самых «зазерцаловых тенях», которые коварно подсовывает нам жизнь и меж которых мы непременно должны отыскивать своё затерявшееся истинное Я. 

 

*Боевые действия на территории Чечни (26 августа 1999 – 15 апреля 2009 гг.)  и приграничных регионов Северного Кавказа между войсками России и непризнанной Чеченской Республикой Ичкерия с целью взятия под контроль территории Чечни, на которой в 1991 году была провозглашена Чеченская Республика Ичкерия.

*Григорий Сковорода (1722-1794) - русский и украинский странствующий философ, поэт, баснописец и педагог, внёсший значительный вклад в восточнославянскую культуру.

*Николай Лесков (1831-1895) - русский писатель и публицист, мемуарист. «Лескова русские люди признают самым русским из русских писателей и который всех глубже и шире знал русский народ таким, каков он есть», - писал Д. П. Святополк-Мирский.