Пишу мемуары, рассказы, повести, миниатюры, эссе, фотографирую пейзажи.

+7 (980) 310- 86-49

"Постарайтесь
получить то,
что любите,
иначе придётся
полюбить то,
что получили".

Бернард Шоу.
Главная \ ПРОЗА \ Жить по Памфалону

Жить по Памфалону

стрижи два kопировать
Завидую тем, кто верит в Христа до конца, полностью, - неоглядно!
А для меня Иисус скорее - гениальная историческая личность… хотя отрицать и как Бога не могу, - а вдруг! - и поэтому на Пасху, на Рождество ставлю перед иконой свечу, а когда сын уезжает в очередную поездку, крещу его...
Да, нет, этим я, пожалуй, отдаю дань христианской религи, которая уже столько веков покоряет души.      
 
Притягательнее индуистская вера в «переселение душ», - о Единстве всего сущего.  Ведь она - желание верить в какой-то Высший разум, который управляет нами, и наш мозг для него - что-то вроде радиоприемника и передатчика.
Вот я, к примеру, легко управляемая «модель», а есть такие, до которых этому Высшему разуму (великие умы называли так: Всебытие, Единство, Вечное, Всеобъемлющее, Атман, Целое, Первоисточник) не добраться, - слишком неуправляемы.
В шестом подъезде нашего дома живет «киргиз по имени Динамо», как называет его Платон. Так вот, недавно этот Динамо рассказал ему, что он надевает перед сном тазик себе на голову, - боится космического облучения.
Да нет, не стану и я прятаться под тазиком - пусть скачивает из меня информацию Единство, Атман… или кто там еще? - но когда у меня с ночи ох!.. как болит голова, то невольно думается: это ТЕ нечаянно перестарались, перебрали в эту ночь и вот… (Почти шутка!)
Кстати, недавно смотрела фильм по телевизору: ученые докопались, что в мозгу человека есть участки, связывающие его с космосом и что эпилептики в большей степени, чем мы, здоровые, способны воспринимать Космос… а когда у них случаются припадки (это уже моя версия) так это ТЕ тоже ошибаются, перебирают.  (Так, ухмылка). 
А ещё в зале у нас теперь такая «экибана»: на книжном шкафу стоит икона Христа, а рядом, над телевизором, я недавно повесила батик с индусским богом Ганешем и теперь, глядя на них, думаю так: неважно какую религию носимы мы в себе, раскачиваясь между человеком реальным и воображаемым, а важно то, что должны жить по канонам этих ВЕР, ибо только в них заложены моральные нормы нашего бытия.
И чтобы укрепиться в своём выводе, недавно перечитала «Скомороха Памфалона» Николая Семеновича Лескова и хочу, очень хочу кратко изложить его, дабы тебе, читатель мой, не пришлось искать его где-то. Итак:
«Жил в Константинополе один знатный человек, «патрикий и епарх», по имени Ермий. Был он богат, благороден и знатен; имел прямой и честный характер; любил правду и ненавидел притворство, а это совсем не шло под стать тому времени, в котором он жил…» - так начинается повествование Лескова. И долго думал Ермий о людях, что живут «себялюбиво и злобно» а, надумавшись, роздал все свое состояние бедным и «… покинул тайно столицу, и пошел искать себе уединенного места, где бы ему никто не мешал уберечь себя в чистоте и святости для прохождения богоугодной жизни». После долгого пути, «совершенного пешими и босыми ногами», пришел Ермий к отдаленному городу Едессу и совсем нежданно для себя нашел здесь «некий столп». «Это была высокая каменная скала, и с расщелиной, и в середине расщелины было место, как только можно одному человеку установиться. «Вот, - подумал Ермий - это мне готовое место». И сейчас же влез на этот столп по ветхому бревнышку. 
И простоял на нем тридцать лет, молясь богу и желая позабыть «о лицемерии и других злобах, которые он видел и которыми до боли возмущался». Но, повторяя молитвы, все думал: «Пусть земной мир весь стоит для вечности и люди в нем, как школяры в школе, готовятся, чтобы явиться в вечности и там показать свои успехи в здешней школе. Но какие же успехи они покажут, когда живут себялюбиво и злобно, и ничему от Христа не учатся. Не будет ли вечность в пусте» от таких людей?» И никак не мог представить себе Ермий таковых, «кои были бы достойны вечности, все ему кажутся худы, все с злою наклонностию в жизнь пришли, а здесь, на земле живучи, еще хуже перепортились. И окончательно взяло столпника отчаяние, что вечность запустеет, потому что нет людей, достойных перейти в оную». 
И вот однажды, при опускающемся покрове ночи, когда столпник «усиленно подвигался мыслию увидети: кацы суть иже богу угожающи»… повеяло на него тихое и ровное дыхание воздуха, и с тем принеслись к его слуху следующие слова: «Напрасно ты, Ермий, скорбишь и ужасаешься: есть тацы, иже добре богу угожают и в книгу жизни вечной вписаны». А зовут того таца Памфалон, и живет он в Дамаске. Не поверил сразу этому «дыханию воздуха» Ермий, но когда и в третий раз прозвучал тот же голос, то пришлось ему вылезать из каменной расщелины и идти в Дамаск.
К концу долгого пути по пустыне, когда уже опускались сумерки, вошел он, наконец, в грешный город. И стал стучаться в двери, чтобы пустили его переночевать. Но никто не открыл старцу. Тогда окликнул он единственного прохожего и вот такой диалог меж ними случился:
- Скажи, - спросил Ермий - а нет ли здесь таких людей, кои известны как человеколюбцы?
- Как же, - ответил тот, - есть таковые. Вот ты сейчас у их домов стучался.
- Ну, значит их человеколюбство плохо.
- Таковы все показные человеколюбцы.    
- А не известны ли тебе те, кои боголюбивы?     
- И такие известны.    
- Где же они?   
- Эти теперь, по заходе солнечном, на молитву стали.     
- Пойду же я к ним.    
- Ну, не советую, боже тебя сохрани, если ты своим стуком помешаешь их стоянию на молитве, тогда слуги их свалят тебя на землю и нанесут раны.  
- Что же это - всплеснул руками Ермий, - человеколюбцев никак в своей нужде не уверишь, а набожных от стояния не отзовешь?.. Ночь же ваша темна, и обычаи ваши ужасны. Увы мне! Увы!   
- А ты вместо того, чтобы унывать и боголюбцев разыскивать, иди к Памфалону».     
И узнал тут Ермий, что Памфалон - скоморох, который на свои скоморошьи деньги помогает бедным и путникам, и «что такого другого весельчака нет: никто не может без смеха глядеть, как он шутит свои веселые шутки, как он мигает глазами, двигает ушами, перебирает ногами, и свистит, и языком щелкает, и вертит завитой головой». И Ермий, пораженный тем, что тот самый «тац», которого он искал, всего лишь скоморох, остался один в потемках и стал думать: «Что же мне теперь делать? Это невозможно, чтобы человек, для свидания с которым снят я с моего камня и выведен из пустыни, был скоморох? Какие такие добродетели, достойные вечной жизни, можно заимствовать у комедианта?» Но делать было нечего, и пошел он к той двери, которую указал прохожий, и что одна лишь приветливо светилась и была распахнута, и спросил скомороха:    
- Как же ты угождаешь богу?     
На что тот ответил:   
- Что ты, что ты старец! Какое от меня угождение богу! Да мне об этом даже и думать нельзя.        
- Но в чем же, однако, состоит вера твоя, веселый беззаботный человек?
 - Верю, что я сам из себя ничего хорошего сделать не сумею, а если создавший меня сам что-нибудь лучшее из меня со временем сделает, ну так это его дело. 
- Ну, так ты человек пропащий… И я думаю, что ты совсем не тот Памфалон, которого мне надобно.    
 - Я не могу тебе на это ответить, - отвечал скоморох, - но только мне кажется, что на этот час, когда я так счастлив, что могу послужить твоей страннической нужде, я теперь, пожалуй, как раз и есть тот Памфалон, который тебе нужен… и я умою твои ноги, и ты покушай, что у меня есть, и ложись спать, а я пойду скоморошить.  
И с этим принес Памфалон лохань свежей воды, омыл ею ноги гостя, подал ему есть, а потом уложил в свою постель и сказал:     
- Завтра будем говорить с тобою, как ты просишь.      И на следующий день узнал Ермий, что не смеет Памфалон даже и мечтать о прощении божьем потому, что совсем недавно обет тому дал, но тут же нарушил.  
- И теперь знаю, - сказал Ермию, - что разве может слабый человек давать обет всемогущему, который предуставил, чем ему быть, и мнет его, как горшечник мнет глину на кружале? Да знай, старичок, знай, что я имел возможность бросить скоромошество, но не бросил.
И рассказал Ермию все, как было…
А случилось совсем недавно вот что: развлекая богачей на пиру, удалось ему с помощью доброй гетеры Азеллы получить вдруг от них очень много денег. И подумал он тогда: «Вот случай, после которого я уже не должен более служить скоморошьим потехам… Отыщу себе небольшое поле с ключом чистой воды и многолиственной пальмою, куплю это поле и стану жить честно… И не буду больше свистать, а стану петь псалмы; буду днем работать в  с в о е м винограднике, а вечером сяду у с в о е г о   ручья под с в о е й  пальмой и стану размышлять о   с в о е й  душе да выглядывать путника. А покажется путник, пойду ему навстречу, приглашу к себе, приму в свой дом, успокою, угощу и потом поведу с ним в тишине под звездным небом беседу о боге».
Вот так решил Памфалон… но всему этому не суждено было свершиться, ибо вскорости прибежала к нему в отчаянии когда-то очень знатная и гордая Магна, дочь Птоломея, а теперь оказавшаяся в рабстве с детьми и мужем. Прибежала к Памфалону с тем, чтобы предложить ему свое тело за те самые деньги, которые оказались у него, и потом выкупить за них свою семью. И отдал ей скоморох все, что было. А так как денег его не хватило, то пошел он просить остальные у бывших подруг Магны. Но Таора и Фатина даже не дослушали его до конца и выгнали, а Сильвия «повелела бить меня перед лицом ее». И слуги били его «медным прутом до того, что он вышел от нее с окровавленным телом и запекшимся горлом». И только гетера Азелла, сняв с себя все драгоценности, снова помогла Памфалону, так что Магна, дети ее и муж были спасены.     
Но после этого вот такие слова скоморох Памфалон обратил к богу: «Ты творец, а я тварь. Мне тебя не понять. Ты меня всунул в эту кожаную ризу и бросил сюда на землю трудиться. И вот я таскаюсь по земле, ползаю, тружусь. И я не хочу быть как ленивый раб, чтобы о тебе со всеми пересуживать, а буду тебе покорен и не стану   разузнавать, что ты думаешь, и просто возьму и исполню, что твой перст начертал в моем сердце! А если дурно сделаю - ты прости, потому что ведь это ты меня создал с жалостным сердцем. С ним и живу».  
На такой рассказ  Памфалона спросил его Ермий:  
- И ты на этом думаешь оправдаться?   
- Ах, я ни на что не надеюсь, я просто ничего не боюсь.        
Как, ты и бога не боишься? - воскликнул Ермий.    
Памфалон пожал плечами и ответил:   
- Право, не боюсь: я его люблю.        
- Лучше трепещи!   
- Зачем? Ты разве трепещешь?    
- Трепетал.     
- И ныне устал?   
- Я уже не тот, что был прежде когда-то.   
- Наверное, ты сделался лучше? 
 - Не знаю.      
- Это ты хорошо сказал. Знает тот, кто со стороны смотрит, а не тот, кто свое дело делает. Кто делает, тому на себя не видно».  
После этого Ермий встал, протянул руку к своей козьей милоти и молвил скомороху:   
- Ты меня успокоил… Ты дал мне радость.      
- В чем она?       
- Вечность впусте не будет… потому, что перейдут в нее путем милосердия много из тех, кого свет презирает и о которых и я, гордый отшельник, забыл, залюбовавшись собою. Иди к себе в дом, Памфалон, и делай, что делал, а я пойду.
И Ермий снова пришел в свою пустыню. И начал служить поселянам, гоняя их козье стадо и обучая детей. А когда все село засыпало, он выходил, садился на холм и обращал свои глаза в сторону Дамаска, где узнал Памфалона. «И мнилось ему, что будто видит он, как скоморох бежит по улицам со своей собакой Акрой и на лбу у него медный венец». Но однажды с этим венцом начало «заводиться чудное дело: день ото дня венец этот становился все ярче и ярче, и, наконец, он так засиял, что у Ермия не хватило больше силы смотреть на него. В изумлении закрыл старик рукою глаза, но блеск проникал отовсюду. И сквозь опущенные веки Ермий вдруг увидел, что скоморох не только сияет, но воздымается вверх все выше и выше, - взлетает от земли на воздух и несется прямо к пылающей алой заре. «Куда он несется? - подумал Ермий. - Он же испепелится, он там сгорит!» - И рванулся за Памфалоном, чтобы удержать его или чтобы, по крайней мере, с ним не расстаться, но в жарком рассвете зари между ними вдруг встала преграда… Это как бы частокол или решетка, в которой каждая жердь одна с другою не схожи. И видит Ермий, что это даже знаки какие-то, - во весь небосклон большими еврейскими литерами словно углем и сажей напачкано слово: «самомнение». «Тут мой предел!» - подумал Ермий и остановился. Но Памфалон взял свою скоморошью епанчу, махнул ею и враз стер слово это на всем огромном пространстве. И Ермий тотчас увидал себя в несказанном свете и почувствовал, что летит на высоте, держась, рука за руку с Памфалоном. «Как же ты мог стереть грех моей жизни?» - спросил Памфалона на полете Ермий. И Памфалон ему ответил: «Я не знаю, как сделал это. Я только видел, что ты затруднился, и захотел тебе пособить, как умел. Я всегда так делал, пока был на земле, и с этим же иду теперь в другую обитель».  
Дальнейших речей их не слышал уже списатель этого сказанья. Прохладное облако густою тенью застлало дальнейший их след от земли, и с румяной зарею заката вместе слились их отшедшие души».